Планшет разведчика
Шрифт:
Очнулся я под каким-то деревом, меня била сильная дрожь. Промок до нитки, одежда обледенела. Каски на мне нет, голова мерзнет, а еще больше кружится. Повернуть голову мучительно трудно, но я все-таки делаю это и тогда вижу, что рядом лежит с открытыми глазами лейтенант. Он тоже в покрытой инеем шинели, и его трясет не меньше, чем меня. Странно выглядят на его осунувшемся, иссиня-бледном лице аккуратные черные бачки. За лейтенантом, чуть поодаль, сидит и молча смотрит на нас обоих Мюллеров. Он тоже промерз на холодном ветру, губы у него синие, как у мертвеца, а лицо окровавлено.
— Очнулись,
— А схема целей? — встревожился я.
— Порядок! Лежит себе в клеенке за пазухой, греется.
Мюллеров кивнул, как бы подтверждая слова лейтенанта, но сам при этом ничего сказать не мог. Лейтенант объяснил мне, что тот контужен — не говорит, не слышит. Я тоже понимаю, вижу: у него идет кровь из носу, из ушей, изо рта. Это, значит, Мюллеров, тяжело контуженный сам, еще меня вытащил?
Только в эту минуту я вспомнил и о своих документах и судорожно полез за пазуху. Вот они! И даже не намокли. Страшно было бы очнуться, если бы документы покоились сейчас на дне Одера!
Пока ночь, надо связаться со своими или хотя бы выяснить, в чьем мы расположении. Идти я не могу. Нести меня товарищи тоже не в состоянии, поэтому и застряли мы в лесу. Да и неразумно дальше тащиться со мною, когда дорог буквально каждый час, потому что с каждым часом стареют наши разведданные.
Решаем так: разведчики уходят, а меня спрячут в кустарнике. К рассвету они так или иначе вернутся за мной. Вновь расстаюсь я с товарищами, с которыми свела меня фронтовая судьба.
Ушли.
Думай теперь, вспоминай, загадывай вперед.
Сил уже еле-еле хватает на то, чтобы удержать без дрожи пистолет в руке…
Чтобы хоть как-нибудь отвлечься и не думать все время о горящих ногах, пытаюсь мысленно подсчитать, который же это день блуждаю я на чужой стороне? Ворошу в памяти все дни и ночи после того, как в последний раз донесся до меня удаляющийся голос Андрея.
Проходит еще время, может быть, два-три часа, давно развиднелось — никого нет. Где-то вдали, к юго-востоку, что ли, загудели машины.
Ждать больше не могу, не имею права. Не хочется думать, что погибли мои товарищи, что здесь немцы, но война ведь война. И если я опять один, то только я один и могу выполнить боевую задачу. А раз так, то вперед! Решаюсь идти — вернее, ползти — в том направлении, откуда доносится гул моторов.
Ноги не держат. Хватаюсь за ствол дерева, подтягиваюсь на руках, потом стою с минуту и примериваюсь. Бросаюсь вперед, как в омут, чтобы сделать «шаг» и, падая от боли, успеть уцепиться за следующий ствол. Так и двигаюсь. Твердая кора и сучья раздирают ладони, но боли в руках не ощущаю. Там, где деревья стоят далеко друг от друга, там, где меня подстерегают полянки, ползу, но это гораздо дольше.
Те
Наконец выбрался не то на опушку, не то на прогалину, вдоль которой проходит дорога. К шоссе подползаю на четвереньках. Каждый бугорок, каждый пень на пути — почти непреодолимое препятствие.
Эх, напрасно я не дождался своих разведчиков! Они, может быть, сейчас впустую лес прочесывают.
Справа, на краю поляны, одноэтажный домик с закрытыми ставнями. К нему подкатывает полуторка. Приближаюсь и я к домику.
— Эй, друг, подойди на минутку! — зову я шофера, прохаживающегося возле полуторки.
Нет у меня полной уверенности в том, что это наш боец, но и назад ходу нет, и надежда теперь, пожалуй, только на захват машины.
Он безразлично смотрит, как я ползу.
— А тебе что надо?
— Да подойди ты, скажу! Не хочется ему, видно, отходить от своей полуторки и объясняться с каким-то либо пьяным, либо больным. Шофер поворчал, ругнулся и направился было ко мне.
— Лукиных, заводи! — раздается начальственный окрик: кто-то в кубанке и в плаще вышел на крыльцо домика. — И так опаздываем!
Шофер машет на меня рукой и поворачивается к машине.
Кое-как добираюсь следом за шофером до его полуторки, хватаюсь за крыло и подымаюсь на ноги. Решил подождать, когда вновь появится на крыльце обладатель начальственного голоса. Плечом чувствую тепло радиатора — машина на ходу.
— Кто вы такой? — Ко мне подходит человек в плаще и кубанке.
— Вы из какой армии? — отвечаю я вопросом на вопрос.
Он удивленно смотрит на меня. Действительно, вопрос не очень разумный. Рука его тянется к пистолету. Вижу, как он бледнеет и, не отводя от меня глаз, царапает кобуру. Солдат сбрасывает с плеча карабин и бросается вперед, загораживая собой офицера.
И тут разом все помутилось у меня в глазах — и деревья, и домик, и полуторка покосились набок, потом все закружилось вокруг рубиновой звездочки, она сверкнула из глубокого меха кубанки. Когда я открыл глаза, то прежде всего опять увидел ее, звездочку, светившую мне с кубанки склонившегося надо мной человека в плаще.
— Значит, вы из Красной Армии, — говорю я, счастливый.
— Мы-то из Красной, — резко отвечает он, — а вот вы откуда?
— С вами говорит майор, помощник начальника разведотдела Н-ского штаба.
— Майо-о-ор? — Человек в кубанке недоверчиво оглядывает меня с головы до ног — от замызганных погон до обмоток из плюшевых портьер. — А тебе не генерал Власов это звание присвоил? Документы!
— Документов у меня нету.
— Нету, значит? Ну что ж, понятно…
— Ничего вам не понятно! — вскипаю я. — Свяжитесь со штабом своей дивизии, чтобы немедленно донесли, куда я скажу…
Однако доверия я не внушаю, и человек в кубанке (теперь, когда плащ расстегнулся и сполз с одного плеча, я увидел, что имею дело со старшим лейтенантом) не намерен заниматься мною лично, не станет он тратить время на такую сомнительную фигуру.