Пластиглаз

Чекунов Вадим

– Чё, бля, в цирке, что ли?
– неожиданно озлившись, крикнул в их сторону Черкасов.
– Давно не видели? Щас подойду!..

Окна опустели. Повар заругался на бойцов по-своему, по-чурекски. Вёдра с удвоенной быстротой загремели о цистерну. Напустив на себя озабоченный вид, киргиз скрылся в хозблоке.

– Так-то лучше, - проворчал себе под нос Черкасов.
– Арбайтен унд орднунг.

За столовой уходила к кустистым пригоркам широкая, в две колеи наезженная Марьей и её телегой тропа на подсобку. Вновь

поравнялись и пошли рядом, Нечаев лишь перекинул автомат на другое плечо.

– Боишься, отниму?
– со смешком спросил Черкасов.

Нечаев махнул рукой:

– Плечо устало.

Высокие метёлки травы по обочинам торчали совершенно недвижимо. Припекало. Из под ног вырывались и оседали на сапогах облачка пыли. Черкасов снял гимнастёрку, перекинул её через руку. На выпуклом плече его Нечаев увидел наколку - оскаленного барса.

– Нравится?
– приподнял плечо Черкасов.
– Хочешь такую? Гриня из второй роты за блок «Явы» забацает только так!

– Да не, не надо... Мамка просила, когда в армию уходил, не делать. А то, говорит, как уголовный будешь... У нас, посмотришь, полсела кто сидит, кто вышел тока...

Оглянувшись по сторонам, ефрейтор расстегнул две верхних пуговицы и сунул пилотку за ремень. Взмокшие белобрысые волосы его прилипли ко лбу.

Черкасов на ходу нагнулся и вытянул, е едва слышным скрипом, стебелёк колосянки. Сунул сочный кончик в уголок рта.

– Это с каких же это пор славный город Орёл селом у нас стал? Разжаловали, что ли? Как меня из сержантов!..
– Черкасов хохотнул.

Нечаев растерянно провёл ладонью по лбу.

– Да ладно, зёма, какие проблемы!.. Ты думаешь, поверил я, что ты городской?
– Черкасов метнул травинку в кусты.
– У тебя, ты не обижайся только, слово «колхоз» на лбу написано!

Нечаев совершенно машинально снова потёр лоб. Черкасов заржал так, что даже остановился, и согнувшись, хлопнул себя по коленям. Отсмеявшись, потёр заблестевшие глаза, распрямился и покачал головой:

– Ну ты и артист, тёзка!.. Ну, блин, ты даёшь!.. Ну, ладно. Пойдём, не дуйся! Чего ты, в натуре, как баба, обидчивый такой?!

Ефрейтор сник, будто из марьиной цистерны помоями окатили его.

«Скорей бы уж дойти,» - с жалостью вдруг какой-то к себе, до спазма в горле, подумал Нечаев, идя по соседней колее и разглядывая синюю голову барса. Барс, при шевелении плеча, казалось, шире распахивал пасть, грозно глядя на конвоира

Едва слышно пахнуло навозом. Тропинка взбиралась на холм.

– Ну и почему же?
– спросил вдруг Нечаев.

– А?
– не понял Черкасов.

– Почему я и Тищенко зёмы тебе? Ты же, вроде, с Ленинграда сам?

Черкасов шутливо замахнулся ладонью:

– Иззз!! Изз Ленинграда! Из Питера я! Тёзка, бить буду! Учись правильно говорить, чернозём! Да не обижайся, - видя, что Нечаев замедлил шаг, примирительно поднял руки Черкасов.
– Я же так... А зёмы почему... зёмы потому что мне все хорошие люди с планеты Земля! Вот так-то! Всего и делов... Усёк?

Нечаев

кивнул.

Кустарник закончился, они будто вынырнули из него и очутились на лысой верхушке холма.

Тропа, стекая в низинку, расползалась и терялась среди выгоревшей желтой травы. С минуту, переводя дух, солдаты разглядывали рассыпанные по низинке убогие строения - подсобное хозяйство. Низкий, с горбатой крышей коровник, загон для свиней и деревянный курятник. Поодаль, у пыльных, настеж распахнутых теплиц, скособочился домик хозобслуги. За теплицами неровной серой полосой тянулся бетонный забор части с линиями ржавой «колючки» поверху. Два огромных сарая прижались к подножию холма. Из коровника раздалось короткое взмыкивание.

– Блядь, спину жжёт, - Черкасов взглянул, морщась, на солнце и накинул китель на плечи.

Пыля сапогами, начали спускаться по холму. Из домика их заметили, скрипнула дверь и на крохотное крылечко вышел дочерна загорелый, а может, перепачканный с головы до ног, в одних лишь сапогах и галифе солдатик.

– Э-э! Чумаход! Гостей встречай!
– закричал Черкасов, покрутив в воздухе обеими руками.
– Хорош коров ебать!

Солдатик испуганно передёрнул плечами и юркнул обратно.

– Ефрейтор Нечаев!
– Черкасов вытянул руку в направлении домика.
– Приказываю открыть огонь на поражение! За неуважение к высокой делегации! Расстрелять эту халупу к ебене матери! За родину, за Сталина! Тра-та-та-та-та!
– вытянув указательные пальцы обеих рук и сложив их наподобие автомата, Черкасов побежал вниз, взбивая ногами клубы пыли. Нечаев припустил следом.

На крылечке вновь показался чумазый солдатик, на этот раз с эмалевой кружкой в руках. С опаской протянул её подбежавшему Черкасову. Заглянув в кружку, тот сделал несколько глотков и, вытирая губы ладонью, передал её Нечаеву.

Молоко, жёлтоватое и густое, отдавало горчинкой. Нечаев допил кружку, и возвращая её солдатику, поинтересовался:

– Это «утренник» у тебя?

– Не-е...
– протянул подсобник.
– Вечерней дойки. А може, и «утренник» туды влили. Не я, Остапчук на коровах...

– А ты на чём?
– насмешливо спросил Черкасов.

– Я на курах, - охотно пояснил чумаход.
– А Гуськов на свинарнике и кобыле. Тока он в столовке ща, на отходах.

– Ха! Я погляжу, ты лучше всех устроился!
– подмигнул ему Черкасов.

Подсобник непонимающе моргал.

– Ну как же, - продолжил Черкасов.
– Смотри сам. Друзья твои, как их там... Один на дембель на корове поедет, другой одной ногой на кобыле, другой на свинье! Как в цирке прямо! А ты - другое дело! Белая кость. Гордость «люфтваффе»! Ас-истребитель! На самой лучшей курице-несушке домой полетишь! И яйцами по штабу и «губе» отбомбиться не забудь!

– Так они ж не летают!
– удивился подсобник.

Черкасов загоготал. Указывая на солдатика, обернулся к Нечаеву: