Плато доктора Черкасова
Шрифт:
Отец словно прочитал мои мысли.
— Тебе не хочется расставаться с мамой? — спросил он, с любопытством разглядывая меня.
— Еще бы! На целых два года... с вами обоими не хочется расставаться.
— Так за чем дело стало? Саша Черский как раз в твоем возрасте принял участие в экспедиции отца. А когда сам Черский умер, Саша фактически довел экспедицию до конца. Мать была убита горем, больна, проводники-якуты неграмотны.
Я еще не понял папу, но сердце тревожно заколотилось, щекам вдруг стало холодно. Должно быть, я сильно побледнел.
— Можешь ехать с нами,—
— Я?
— Да, ты... Учти, что редкому мальчишке твоего возраста выпадает такой шанс. Но понадобятся мужество, выносливость и многие другие качества. Одно дело читать Джека Лондона, другое дело — самому встретиться с Севером с глазу на глаз.
У меня, что называется, голова пошла кругом. Мама как-то странно смотрела на меня: не то грустно, не то довольно.
— На два года... А как же школа? — воскликнул я. Отец усмехнулся.
— Ты с мамой вылетишь самолетом сразу по окончании занятий. Приналяг пока, чтобы закончить отлично шестой класс. А за седьмой мы тебя подготовим — потом сдашь экстерном. Я уже переговорил с директором школы.
— А бабушка? Разве можно ее оставить одну?
— Мы не оставим ее одну,— пояснила мама.— Пригласим к ней кого-нибудь на эти два года.
— Но каково ей будет расстаться еще и со мной?
— Если так рассуждать, то никто не поехал бы на целину. Не были бы выстроены Комсомольск-на-Амуре, Магнитка, Братск. У каждого почти есть бабушки и тетушки! — сурово и язвительно отчитал меня отец.
Он встал из-за стола и, выпрямившись, смотрел на меня с высоты своего огромного роста. Каким маленьким и тщедушным почувствовал я себя!
— Может быть, ты боишься? — в упор спросил отец. Серые глаза его сверкнули, как лед на солнце.
— Я не трус! — закричал я хрипло, горло перехватило. Сердце застучало, как будто я пробежал дистанцию на тысячу метров. О, как я боялся этого Севера, моих ночных кошмаров, которые грозили стать явью!..
— Это хорошо, что ты не трус! — хладнокровно произнес отец и, повернувшись по-военному, ушел к себе в кабинет.
Мама быстро наклонилась ко мне и прижалась щекой к моей щеке:
— Коленька, разве ты не хочешь ехать со мной в экспедицию? Самым тяжелым все эти годы было расставаться с тобой...
— Правда, мама? — обрадовался я.
— Я так рада, что мы будем вместе! А за бабушку не беспокойся — что-нибудь придумаем. Екатерина Алексеевна выходит как раз на пенсию и будет рада пожить два года на всем готовом, да еще вместе с закадычной подругой... Коленька!
— Что, мама?
— А Севера ты не бойся. Не так страшен черт, как его малюют. Понимаешь? Север, Коленька, прекрасен!.. Ну, ты увидишь... А сейчас я пойду подготовлю бабушку. Посуду уберу потом.
Посуду, как всегда, убрала бабушка... когда немного опомнилась от «известия». Мне было так жаль бабушку, что просто сердце щемило. И я совсем не верил, что Север прекрасен.
Я прошел в свою угловую комнату, там было холодно, как в погребе. Я с треском захлопнул окно. Сколько можно меня закалять? Еще намерзнусь. Тщательно заперев раму, я сел возле батареи.
Я понял, что такое предложение —
Может, я действительно трус? В школе меня никто не считал трусом. Я мог дать сдачи любому задире, даже старшекласснику. Обученный отцом лазить по веревке, я однажды притащил веревку в класс и, к великому восхищению ребят, привязал ее в большую перемену к парте и спустился с пятого этажа на тротуар. Было много разговоров по этому поводу. Меня вызывали в учительскую и хотели закатить тройку в четверти за поведение. Отстоял наш физик Иван Иванович. Нажаловались папе, но тот только расхохотался. Он-то был доволен плодами своих рук.
Так вот, не боялся же я спуститься по веревке с пятого этажа? Неужели я боюсь сейчас? Просто я не люблю Север. Не люблю физкультуру. И чего они пристали к бедному парню? Несчастье какое-то!..
Бабушка собирала меня в экспедицию с таким убитым видом, что я невольно подумал: «А вдруг она умрет за эти два года? Столько расстройства!» Я еле удержал слезы. Я знал, что она ненавидит моего отца, и вполне понимал ее. Но я-то не мог его ненавидеть, он был мой отец!
В школе известие о моем участии в экспедиции произвело настоящий фурор. Будь на моем месте другой мальчишка, он бы зазнался. То, что я отнюдь не сиял, не радовался, все принимали за сдержанность и скромность и еще более восхищались мной. А я был самому себе противен, как самый отъявленный лицемер. Чтобы заглушить это тягостное чувство, я погрузился в учебу и перешел в седьмой класс с одними пятерками.
Все проходит... Прошел учебный год, прошло тяжелое прощание с бабушкой, проводы, шумиха. Мы с мамой вдвоем на самолете. Отец и остальные члены экспедиции выехали раньше.
Самолет я перенес плохо: меня мутило, несколько раз даже вырвало, адски болела голова. Никакой аэрон не помогал. Я потихонечку шепнул маме, чтобы не вздумала кому сказать о моем участии в экспедиции. Скажут: какой он полярник! Потеха, да и только! Мама поняла меня с полуслова и кивнула головой. Сама она замечательно переносит и качку, и воздушные ямы, и старт, и приземление.
Я лежал, закрыв глаза и стиснув зубы, в откидном кресле, стараясь не думать о плывущей далеко-далеко внизу тайге, реках и острых скалах. Когда меня не рвало, я притворялся спящим. Меня долбила одна мысль: «Зачем они тащат меня на этот проклятый Север?» Нелегкое дело быть сыном таких беспокойных родителей, как мои.
Пассажиры угощали меня ломтиками лимона и шутили, что летчика из меня не получится. «Если отцу не придет в голову делать из меня пилота,— подумал я.— Он-то бы сделал! Стал бы тренировать мой вестибулярный аппарат, пока я не вывернулся наизнанку».