Плексус
Шрифт:
– Ну как, Хэл? Что я говорил?
Мы немного поболтали, чтобы дать Китти прийти в себя, а потом с ней «схватился» Джордж. Под мостом было холодно и сыро, но мы трое так распалились, что ничего не чувствовали. Джордж снова попытался овладеть Китти, но та сумела увернуться.
Все, что ему удалось, - это просунуть его ей меж ног, где она и зажала его, как тисками.
Когда мы выходили на дорогу, Китти спросила, нельзя ли ей как-нибудь навестить нас в городе - когда мы туда вернемся. Она никогда не бывала в Нью-Йорке.
– Конечно, - сказал Джордж, - приезжай,
– Но у меня денег нет, - сказала Китти.
– Об этом не беспокойся; - заявил великодушный Джордж, - мы о тебе позаботимся.
– А мать отпустит?
– спросил я.
Китти ответила, что матери нет до нее дела.
– Главное - отец, совсем загонял меня.
– Ничего, - сказал Джордж, - что-нибудь придумаем.
Расставаясь, она по собственному почину задрала подол и попросила понежить ее напоследок.
– Может, - сказала она - в городе я не буду такой робкой.
– Потом, повинуясь порыву, расстегнула нам ширинки, извлекла члены и - чуть ли не благоговейно - поцеловала.
– Я буду мечтать о вас сегодня ночью, - прошептала она, едва не плача.
– Увидимся завтра, - бросил Джордж и помахал ей.
– Понял, что я имел в виду, Хэл? Если получится ее поиметь, это будет нечто.
– У меня яйца болят.
– Попей побольше молока и сливок. Помогает.
– Лучше уж в кулак.
Это ты сейчас так думаешь, а завтра опять к ней потянет. По себе знаю. Эта маленькая сучка меня заводит… Только Герби ничего о ней не говори, не то он жуть как расстроится. Он по сравнению с ней просто ребенок. Я думаю, он ее любит.
– Что мы ему скажем, когда вернемся?
– Да скажем чего-нибудь.
– А ее старик - ты подумал об этом?
– Вовремя вспомнил. Если он нас застукает, яйца оторвет.
– Это воодушевляет.
Не упусти шанс, - сказал Джордж.
– Деревенские девчонки страсть как хотят этого. Они куда лучше городских потаскух, сам знаешь. Они пахнут свежестью. Вот, понюхай мои пальцы - разве не потрясно?
Детские забавы… Одним из самых больших наших развлечений было по очереди кататься на старом трехколесном велосипеде умершей сестры Герби. Какое удовольствие было смотреть, как великовозрастный детина Джордж Маршалл крутит педали. Его здоровенная задница не умещалась на сиденье. Правя одной рукой, он другой вовсю трезвонил в коровий колокольчик. Водители частенько останавливались, выходили из машин, приняв его за калеку, которому нужна помощь. Джордж позволял им перевезти себя через дорогу, притворяясь паралитиком. Иногда он стрелял сигарету или требовал несколько монет, всегда с ужасным ирландским акцентом, словно только что оттуда, со своей родины.
Как-то я обнаружил в амбаре старую детскую коляску. Мне пришло в голову, что будет еще потешнее, если мы станем вывозить в ней Джорджа на прогулку. Джордж не возражал. Мы напялили на него капор с лентами, захватили здоровенную лошадиную попону, чтобы укрывать его: Но, как ни старались, не могли его впихнуть в коляску. Тогда мы усадили в нее Герби. Разодели, как пупса, сунули в зубы глиняную трубку и вывезли на дорогу. На станции
– Мэм, - обратился он к ней, коснувшись своей кепки, - не скажете ли, где мы можем пропустить рюмочку? Мальчик совсем замерз.
Голубчик, - с готовностью откликнулась старая дева. Но тут до нее дошел смысл вопроса, и она завизжала: - Что вы себе позволяете, молодой человек!
Джордж опять почтительно притронулся к кепке, сморщил губы и скосил на нее глаза, как старый спаниель.
– Всего один глоточек. Ему почти одиннадцать, и его так мучит жажда.
Герби сидел в коляске, пыхтя своей носогрейкой, и был похож на карлика.
Тут я почувствовал необходимость взять дело в свои руки. Вид у старушки был встревоженный, что мне не понравилось.
– Прошу прощения, мэм, - сказал я, приподнимая кепку, - но эти двое ненормальные. Понимаете?
– Я постучал себе по лбу.
– Боже мой! Неужели!
– запыхтела старушка.
– Какой ужас!
– Я все делаю, чтобы они были довольны, не раздражались. С ними очень непросто. Очень. Особенно с младшим. Хотите послушать, как он смеется?
Не давая ей опомниться, я кивнул Герби. Герби засмеялся, как настоящий сумасшедший. Как партнер чревовещателя: сначала на его лице появилась невинная улыбочка, которую сменила широкая ухмылка, потом он захихикал, забормотал, забулькал и наконец засмеялся утробным смехом, который невозможно было вынести. Он мог так смеяться до бесконечности. С трубкой в одной руке, с погремушкой в виде коровьего колокольца, который неистово тряс, - в другой, он был похож на шута. Иногда он замолкал и начинал отчаянно икать, потом перевешивался через край коляски и смачно сплевывал. Джордж для вящего эффекта принялся чихать. Вытащив огромный красный платок с дырищей посередине, он громоподобно высморкался, закашлялся и стал чихать еще пуще.
– Ну вот, чем-то недоволен, - сказал я, обернувшись к старушке.
– Они безвредные, зла не причинят. Отличные ребята, разве что с причудами.
– Потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, добавил: - Дело в том, мэм, - я почтительно коснулся кепки, - что мы все трое бродяги. Неизвестно, где приткнемся на ночь. Войдите в наше положение. Если б у вас была капелька бренди, хоть наперсточек. Не мне, нет, а для младшенького.
Герби принялся кричать. На него нашел такой приступ истеричного веселья, что он потерял контроль над своими действиями. Он с таким усердием тряс колокольчиком, что слишком далеко высунулся из коляски, и она перевернулась.
– Силы небесные!
– запричитала старушка.
Джордж быстро помог Герби выбраться из коляски. Тот встал во весь рост - в куртке и длинных брюках, на голове капор, в руке колокольчик, в который он вцепился, как маньяк. Сказать, что вид у него был дурацкий, значит не сказать ничего.
– Не волнуйтесь, мэм, - говорит Джордж, - башка у него крепкая.
– Берет Герби за руку, подводит его ближе.
– Скажи леди что-нибудь! Скажи что-нибудь приятное!
– И отвешивает ему хорошую оплеуху.