Плененная Вселенная

Гаррисон Гарри

Сам объятый гневом, но холодным, Чимал не смог сдержать презрительной усмешки:

— Это все, что ты знаешь, жрец? Убивать человека, который с тобой не согласен, даже если он прав, а ты нет? Какой же ты после этом жрец?

Тонко вскрикнув, жрец поднял обе руки, как будто намеревался сразить Чимала и вырвать голос из его рта. Чимал схватил жреца за кисти рук и держал так, невзирая на попытки жреца освободиться. Раздался топот — то объятые ужасом наблюдатели спешили на помощь Верховному жрецу. Едва лишь они тронули его, Чимал разжал руки и отступил, криво улыбаясь.

И тут это случилось. Старик снова поднял руки, широко раскрыл рот, так что его почти беззубый рот оказался у всех на виду, попытался что-то

крикнуть, но слова не раздались.

Он вскрикнул, но то был уже крик боли, а не гнева. Потом Верховный жрец рухнул на пол, как подкошенное дерево. Голова его ударилась о камень с громким пустым стуком, и он остался лежать неподвижно. Глаза его были полуоткрыты, на щеках выступила желтизна, на губах образовались пузыри пены.

Остальные жрецы бросились к нему, подняли и потащили прочь, а один из них, тот, у которого была палка, ударил его Чимала. Будь то другое оружие, оно бы убило его. Теперь же Чимал лишь потерял сознание, но, несмотря на это, каждый жрец, проходя, пинал его бесчувственное тело.

Когда солнце поднялось над горами, лучи его пробрались сквозь отверстия в стене и зажгли огни в змеиных глазах Коатлики. Книги остались лежать нетронутыми там, куда их бросили.

7

— Похоже, что старый Китлаллатонак очень болен, тихо сказал жрец, осматривая решетчатую дверь в камеру Чимала. Решетка состояла из тяжелых деревянных брусьев, каждый толще человеческой ноги, вделанных в камень. Замыкалась она с помощью еще более тяжелого бревна, которое было укреплено на стене таким образом, что находилось вне пределов досягаемости пленника: отодвинуть его можно было только снаружи. Но Чимал не мог даже попытаться сделать это, потому что кисти его рук и лодыжки были крепко связаны прочнейшей веревкой из маги.

— Он заболел из-за тебя, — добавил молодой жрец, гремя тяжелыми брусьями. Они с Чималом были одного возраста и когда-то вместе учились в школе храма. — Не знаю, как ты это сделал. Ты и в школе попадал в неприятности, но это, я думаю, было со всеми нами — с мальчишками всегда так бывает. Но я никогда не думал, что ты кончишь подобным поступком. — Как бы ставя точку в конце своего предложения, он ткнул между прутьями кинжалом в сторону Чимала. Тот отпрянул — острие черного стекла кольнуло его в мускул на боку. Из раны полилась кровь.

Жрец ушел, и Чимал остался один. Высоко наверху на каменной стене было узкое отверстие, пропускавшее луч света. В него проникали голоса — взволнованные крики, а иногда полные страха рыдания какой-нибудь женщины.

Они стали собираться один за другим, как только было передано сообщение. Из Заахила они бежали через поля, подобно потревоженному рою пчел, стремились к берегу и дальше по песку. На другой стороне они встречали людей из Квилапа, тоже бегущих, объятых страхом. Они группами собирались у основания пирамиды, окликали друг друга, выспрашивали о последних новостях, о любом известном пустяке. Шум затих лишь тогда, когда из храма наверху появился жрец и медленно двинулся вниз по ступеням. Руки его были подняты в призывающем к тишине жесте. Дойдя до жертвенного камня, он остановился. Его звали Итцкоатл, и его обязанностью было обучение в школе храма. То был суровый высокий человек среднего возраста. Спутанные белокурые волосы падали ему на спину. Большинство людей считало, что придет день, когда первым жрецом станет он.

— Китлаллатонак болен, — сказал он, и ему ответил единый тихий стон толпы. — Сейчас он отдыхает, а мы наблюдаем за ним. Он дышит, но проснуться не может.

— Что за болезнь поразила его так внезапно? — спросили снизу.

Итцкоатл медлил с ответом, его указательный палец с черным ногтем поглаживал кровавое пятно на его одеянии.

— У него была ссора с одним человеком, — ответил он наконец. Толпа погрузилась в молчание. —

Мы заперли этого человека, чтобы позже допросить, а потом убить. Он безумен или одержим демоном. Мы знаем это. Он не ударял Китлаллатонака, но, возможно, поразил его каким-нибудь проклятием. Имя этого человека — Чимал.

Эта новость заставила людей тревожно зашевелиться и отпрянуть назад. Они по-прежнему держались вместе, но уже поодаль от Квиах, как будто ее прикосновение могло отравить. Мать Чимала стояла в центре расчищенном пространства с опущенной головой, сцепив перед собой руки — маленькая одинокая фигурка.

Так проходил день. Солнце поднималось все выше, а люди продолжали ждать. Квиах тоже ждала, но отошла немного в сторону от толпы, туда, где могла быть одна; никто не заговаривал с нею, даже не смотрел в ее сторону. Некоторые люди сидели на земле, переговариваясь тихими голосами; другие ненадолго уходили в поле, но тут же возвращались. Деревни стояли пустыми, и очаги гасли один за другим. Порывы ветра приносили с собой жалобный вой собак, просивших еды или питья, но никто не обращал на это внимания.

К вечеру было сообщено, что к Верховному жрецу вернулось сознание, но он все еще находится в опасности. Он не мог двинуть ни правой рукой, ни правой ногой и с трудом говорил. Когда солнце покраснело и стало клониться к холмам, напряжение толпы возросло. Когда же солнце совсем исчезло, люди Заахила неохотно поспешили к своей деревне, им надо было пересечь реку до наступления темноты, ибо именно в это время по ней гуляла Коатлики. Они не будут знать, что случится в храме, но по крайней мере будут спать в эту ночь на своих циновках. А у жителей Квилапа была впереди вся долгая ночь. Они сделают пуки из соломы, лепешки, зажгут факелы. Хотя детей покормили, никто из взрослых ничего не ел, страх убил их голод.

Трещащие факелы отгоняли ночную тьму, некоторые люди дремали, но немногие. Большинство сидело и наблюдало за храмом. До них долетали голоса молящихся жрецов, а бой барабана, сотрясающий воздух, казался биением сердца храма.

Этой ночью Китлаллатонаку не стало лучше, но и хуже ему не стало. Он жил и смог сотворить утреннюю молитву; в течение грядущего дня жрецам предстояло избрать на торжественной церемонии новом Верховном жреца и произвести все соответствующие церемонии. Все будет как надо. Все должно быть так, как надо.

Когда появилась утренняя звезда, среди наблюдавших произошло движение. На этой планете заря почиталась, и была еще одна возможность для жрецов воззвать к помощи Каитзилопоктли, Могущественному Колдуну. Лишь он мог успешно бороться с силами тьмы, и с тех самых пор, как он начал род ацтеков, он с успехом наблюдал за ними. Каждую ночь они обращались к нему с молитвами, а он отвечал им раскатами грома, боролся с ночью и звездами и побеждал их, те отступали, и снова могло подняться солнце. Каитзилопоктли всегда приходил на помощь людям, хотя надо было ублажать его жертвами и молитвами. Не является ли доказательством тому каждодневный восход солнца? Истинные молитвы — вот что самое важное, истинные молитвы. Только Верховный жрец мог произносить эти молитвы. Мысль об этом никем не высказывалась, но она была с людьми всю ночь. Когда из храма появились жрецы с зажженными факелами, освещая путь для Верховного жреца, страх мот все еще был здесь. Верховный жрец вышел медленно, поддерживаемый двумя молодыми жрецами. Он подскакивал на левой ноге, а правая волочилась за ним. Его подвели к алтарю и держали, пока совершался обряд жертвоприношения. На этот раз в жертву были принесены три индейки и собака, потому что требовалась большая помощь. Одно за другим вырывались сердца и помещались заботливо в сжатую левую руку Китлаллатонака. Его пальцы сжались еще крепче, пока между его пальцами не потекла кровь и не закапала на камень, но голова его была наклонена под странным углом, а рот открылся.