Пленник дуба
Шрифт:
— Если Артур не находит ничего предосудительного в поведении своей леди, то кто я такой, чтоб сетовать?
— Проклятая женщина! — пробормотал Гавейн. — Чтоб ей пусто было! И почему только Артур не отослал ее, пока еще было не поздно? Мне не очень-то по душе нынешний двор — мало того, что он сделался христианским, так он еще и кишит саксами! Когда я стал первым рыцарем Артура, во всех саксах, вместе взятых, было ровно столько же благочестия, сколько в любой свинье!
Гвидион попытался было возразить, но Гавейн осадил его:
— А ты вообще помалкивай! Я их знаю куда
— Ты не знаешь саксов и вполовину так, как их знаю я, — сказал Гвидион. — Нельзя узнать людей, если видишь их только на поле боя. А я жил при их дворе, и пил вместе с ними, и любезничал с их женщинами. Потому я и говорю, что хорошо их знаю, а ты — нет. И они действительно считают Артура и его двор безнравственным и слишком языческим.
— Кто бы говорил! — фыркнул Гавейн.
— Однако же, — отозвался Гвидион. — нет ничего смешного в том, что саксы беспрепятственно называют Артура безнравственным…
— Беспрепятственно, ты говоришь? — гаркнул Гавейн. — Думается, мы с Гавейном им воспрепятствовали!
— И что, ты собираешься драться со всем саксонским двором? — поинтересовался Гвидион. — Лучше уж устранить причину злословия. Или Артуру не под силу справиться с собственной женой?
— Мне так просто не хватит храбрости сказать Артуру что-либо плохое о Гвенвифар, — сказал Гавейн.
— И все же это нужно сделать, — сказал Гвидион. — Артур — Верховный король, и нельзя допускать, чтобы он сделался посмешищем для своих подданных. Если люди зовут его рогоносцем, станут ли они следовать за ним в делах мира и войны? Артур обязан исцелить свой двор от распутства — как угодно; быть может, отправить эту женщину в монастырь или изгнать Ланселета…
Гавейн беспокойно огляделся по сторонам.
— Да тише ты, ради Бога! — сказал он. — Здесь о таком нельзя даже шептаться!
— Лучше уж мы об этом пошепчемся, чем об этой связи будут перешептываться по всей стране, — отозвался Гвидион. — Боже милостивый! Ты только глянь: они сидят рядом с королем, и он улыбается им обоим! Неужто Камелот превратился в посмешище, а Круглый Стол — в вертеп?
— А ну, заткнись — или я заставлю тебя умолкнуть! — прорычал Гавейн, железной хваткой вцепившись в плечо Гвидиона.
— Если б я лгал, Гавейн, ты с легкостью заставил бы меня умолкнуть, — но сможешь ли ты кулаками остановить правду? Или ты по-прежнему будешь утверждать, что Гвенвифар и Ланселет ни в чем не повинны? Ладно еще Гарет — Ланселет всегда любил и баловал его, и он не в состоянии плохо думать о своем друге — это я понимаю…
— Честно признаюсь, — скрипнув зубами, отозвался Гарет, — я с радостью отправил бы эту женщину на дно морское или в самый надежный из корнуольских монастырей. Но пока Артур молчит, и я ничего говорить не стану. А они уже достаточно стары, чтоб соблюдать осторожность. Всем известно, что Ланселет всю жизнь был ее поборником…
— Если б только у меня были надежные доказательства, Артур мог бы прислушаться ко мне, — сказал Гвидион.
— Проклятье!
— Ланселет — мой родич и мой друг. Но — черт тебя побери! — ты что же думаешь, я не пытался?
— И что же сказал Артур?
— Он сказал, что королева выше моих укоров и что она не делает ничего дурного. Он говорил очень любезно, но я могу поручиться: он знал, о чем я веду речь, и дал мне понять, чтобы я не вмешивался.
— А что, если мы привлечем его внимание к этому делу таким образом, что он уже не сможет закрыть глаза? — негромко, задумчиво произнес Гвидион, затем помахал рукой Ниниане. Ниниана в этот момент сидела у ног Артура и играла на арфе. Заметив жест Гвидиона, она учтиво испросила у Артура разрешения удалиться, затем подошла к Гвидиону.
— Госпожа моя, — спросил Гвидион, — правда ли, что она, — он едва заметно кивнул в сторону Гвенвифар, — часто отсылает своих женщин на всю ночь?
— Она этого не делала с того самого момента, как легион покинул Камелот, — негромко ответила Ниниана.
— Ну что ж, по крайней мере, мы знаем, что этой леди свойственна верность, — цинично произнес Гвидион, — и она не расточает свои милости направо и налево.
— Никто и не обвинял ее в обычном распутстве! — оборвал его Гарет. — А в их возрасте — они ведь оба старше тебя, Гвидион, — они уже никому не причинят особого вреда — я так полагаю.
— Нет, я серьезно говорю! — с не меньшим пылом откликнулся Гвидион. — Если Артур намерен оставаться Верховным королем…
— Ты хочешь сказать, — гневно произнес Гарет, — если тебе предстоит стать Верховным королем после него…
— А ты чего хочешь, брат? Ты что, думаешь, что я после смерти Артура отдам эту землю саксам?
Они сидели голова к голове и говорили яростным шепотом. Моргауза поняла, что они забыли не только о ее присутствии, но даже и о ее существовании.
— А что? Как я посмотрю, ты саксов любишь, — с яростной издевкой произнес Гарет. — Разве ты не был бы рад передать власть им, а?
— Нет, послушай! — в бешенстве воскликнул Гвидион, но Гарет снова схватил его за плечо и прикрикнул:
— Тебя так услышит весь двор, если ты не будешь говорить потише! Глянь — Артур смотрит на тебя. С того момента, как Ниниана подошла сюда, он только в эту сторону и смотрит! Быть может, не одному Артуру стоит присматривать за своей леди, или…
— Замолчи! — огрызнулся Гвидион, вырываясь из рук Гарета.
— Что я вижу? — окликнул их Артур. — Неужели мои верные кузены ссорятся между собой? Я не желаю видеть ссор в моих чертогах, родичи! Иди лучше к нам, Гавейн. Король Кеардиг спрашивает, не хочешь ли ты сыграть с ним в загадки.
Гавейн поднялся со своего места, но тут Гвидион негромко произнес:
— Вот загадка для тебя: если человек не заботится о своем достоянии, что делать тому, кто имеет в нем долю?
Гавейн размашисто зашагал прочь, сделав вид, будто ничего не услышал. Ниниана же, наклонившись к Гвидиону, сказала: