Плерома
Шрифт:
Скорость полета сошла на нет, «шорох ткани» исчез.
Сейчас Вадим скажет еще что-нибудь важное, решила Люба.
– Знаешь что?
– Нет.
– Давай-ка мы сейчас завернем к одному моему приятелю. К однокласснику. Он очень интересный человек. Тебе, наверно, немного надоело слушать меня одного, а он пожил, много видел, много знает. Он из касты бессмертных, так называют тех, кто еще не умирал.
Девушка ничего не успела ответить, как спуск уже начался. Причем весьма крутой и стремительный. «Валерик, ты где?» – крикнул Вадим в приборную доску, где, надо понимать, было устройство для связи. «А-а, на рабочем месте? Тем лучше!»
Геликоптер смягчил
– Что это? – спросила Люба.
– Музей.
– Музей? Раньше ведь его не было, да?
Вадим даже не счел нужным отвечать, он вышагнул из приземлившегося геликоптера и быстро пошел к зданию. Оно было немаленьким – метров пятнадцать в высоту. По виду – из непрозрачного стекла, гладкое, лоснящееся. Люба, не без труда отстегнувшись, поспешила за ним, оставаться одной ей было в этом месте неприятно. Когда они приблизились к куполу, раздвинулись створки до этого никак не обозначенной двери. За ними угадывался пасмурный, просторный холл. В дверном проеме стоял человек в белом костюме. Старик в белом костюме. И улыбался, чуть прищурившись.
Они переходили из зала в зал. Приземистая девушка с русым хвостом и стройный старикан с драгоценной тростью. Она глазела по сторонам, он говорил. Залы располагались закругленной анфиладой и заполнены были экспонатами исключительно одного рода – хронометрами. Самыми разными: крошечными, старинными, напольными, непонятной конструкции, с огромными циферблатами, в виде трубы с глазком, где мелькали рыжие огоньки, брегетами на цепочке и еще, еще, еще всякими иными. Сверкало золото, тускло блестело драгоценное дерево, играли драгоценные камни, висели цепи, маятники, гири, прямо на каменном полу были расчерчены какие-то круги, разделенные бороздками и расписанные непонятными фигурками.
– Объединяет все эти механизмы только одно, – говорил Валерий Андреевич Тихоненко, по-хозяйски помахивая черной изящной тростью в сторону стендов, – все они неисправны.
Люба подошла поближе к одной из витрин, там стояла шеренга песочных измерителей времени. Некоторые из них содержали песочную массу в верхних емкостях, не просыпая ни песчинки в нижние. Если присмотреться, то начинаешь понимать, как это ненормально.
– Никакого секрета, просто переходные отверстия запаяны. На тот необыкновенный случай, если кто-нибудь захочет похитить этот прибор и использовать его в своих корыстных целях. То же самое можно сказать обо всех прочих приборах. В механических машинах нет важных шестеренок, в электронных устроен дефект схемы. Видите, все стрелки торчат в разные стороны, все маятники неподвижны. Так раньше у музейных ружей подпиливали боек, понятно?
– Нет.
– Что же тут непонятного?
– Да ничего, то есть все. Зачем это?
Валерий Андреевич чуть отставил худую ногу, перенес часть веса на изящно упертую в пол трость и поднял мефистофельскую бровь.
– Неужели мой юный друг за все эти дни так и не объяснил вам, в каком именно
Люба чуть насупилась, ей казалось, что этот слишком хорошо одетый и слишком самоуверенный старик относится к ней не совсем всерьез.
– Вадим много мне рассказывал. Про Плерому.
– Ага, значит, главное вы все-таки знаете. У нас теперь глобальный, если хотите, коммунизм. Именно так, как обещали: каждому по потребностям, от каждого по способностям. Сначала все обрадовались, или, вернее так, сначала мы мирились с таким положением дел, но постепенно стала выясняться одна неприятная особенность нового порядка вещей. Оказалось, что удовлетворение потребностей и применение способностей в Новом Свете – вещи, никак не связанные. Далеко не у всех оказались в наличии хоть какие-то способности. Раньше они работали лишь для того, чтобы прокормиться. Теперь же смысл жизни для большинства граждан был потерян. Какой смысл каждое утро таскаться на завод или в контору, если еды, одежды, развлечений и так навалом.
Люба любопытно хлопала глазами.
– Эти заводы и конторы тем более легко было бросить, что они ведь не производили ничего полезного. По сути, это были те же Диснейленды для взрослых. Грязные, шумные развлечения. Настоящей, полезной работы осталось слишком уж мало: врачи, экскурсоводы, механики, обслуживающие новые энергетические установки, модельеры, стилисты, киношники, священники. На мир стала наползать великая депрессия. Самоубийства, алкоголизм… казалось, что человечество окончательно делится на две неравные части, на меньшую, и счастливую – людей творческого труда и огромную толпу сытых, несчастных, деградирующих трутней.
Старик говорил примерно о том же, о чем и Вадим, но речь его была в чем-то и совсем другой. Люба поняла в чем: он говорил как бы от себя, в то время как Вадим словно пересказывал выученный урок.
– Ведь разница между тем, кто выдумывает компьютерную игру и тем, кто в нее тупо играет, больше, чем между фараоном и рабом, что тащит очередной камень на фараонову пирамиду. Раб может взбунтоваться и убить фараона и занять его место. Юзер останется же юзером навсегда. Впрочем, что это я, – Валерий Андреевич быстро улыбнулся, на мгновение собрались пучки морщин в углах рта и глаз, отчего выражение его лица сделалось иронически хищным, – В ваше время компьютеров почти еще не было, а в наше время их уже почти нет. В привычном виде, по крайней мере. Неудачный пример.
Люба ничего и правда не поняла из последних слов, и незнакомого слова «юзер» даже не попыталась запомнить, но подумала, что этот «старик» не такой уж и старик, и человек в каком-то неуловимом смысле может быть даже опасный.
– Да уж, не будем разводить долгую преамбулу. Одним словом, подумали, подумали наши лучшие умы и решили, что надо заставить народ работать, иначе разболтается окончательно. А как? Надо ввести какую-нибудь заинтересованность. Чем можно заинтересовать? Тем, чего мало. Чего же мало, когда всего много? Времени. Времени мало. Строго говоря, в натуральном виде его вообще нет. Без хронометра обычный человек не может узнать, утро сейчас или полдень, ночь или вечер. Не может договориться заранее о встрече и прибыть вовремя туда, куда ему надо, просто принять решение – вставать ему с постели или нет. И вот было принято гениальное решение – изъять все виды хронометров у населения и ввести единую, централизованную систему распространения информации о точном времени. И главное, следите, дорогая, внимательно, точный этот сигнал можно было получить только в обмен на какое-то количество общественно полезного труда.