Плесень

Туманова Ольга

Они подъезжали к развилке у убойного цеха. Шоссе здесь делало поворот. Варя потерлась плечом о плечо Михаила, вздохнула, глянула ласково и лукаво:

– Не заводись.

Михаил на миг склонился к ее голове, коснулся губами виска. Пошел на поворот. Из-за поворота вышел огромный камаз. "Трансформатор прет", - подумал Михаил. "Москвич" вновь повело. Камаз дернулся вправо. Трансформатор поехал, соскользнул и, придавив "пирожок", упал на поле.

Недовольный голос Иванюты откликнулся на вызов диспетчера:

– Я же сказал, что занят. Что

там еще?

– Григорий Федорович! Авария! Миша Дашкевич. Трансформатор на повороте упал на повороте у убойного.

Трансформатор выбивали больше года. Какого черта Дашкевич так несся. Все на бронетранспортере по Афганистану катается! Докатался! И этот чертов поворот. Что ни день - на нем авария. И никому дела нет. Эти дорожники!

– Найди транспорт, - сказал Иванюта в селектор Головачевой.
– И чтоб трансформатор был на фабрике. Танаева ко мне. Куда уехал? Ну, значит домой звони. Пусть на меня выходит. Я еще буду здесь. И подключи парторга, пусть выяснит, что там с машиной и Дашкевичем.

– Патрин в райисполкоме.

– Что там, - спросил с порога Фридман, заходя в кабинет.

– Дашкевич разбился.

– А машина?

– Не знаю еще. Да ты сам подумай, если трансформатор, тонны полторы. Что там от машины?

– Вот черт, не время. Все машины заняты.

– Ты, давай, в ГАИ. Возьми, что надо. Не мелочись. Чтобы... Не нужны мне здесь копания. Опасный участок дороги - все ясно, и нечего искать другие причины.

Городской автобус вез сотрудников домой.

Рация заговорила голосом Анисьевой, что заступила на ночное дежурство.

– Девятый, ответь сосне.

– Слушаю, - как всегда недовольно буркнул Савич.

– Захвати наших у райисполкома.

– Не слышно ничего, - буркнул Савич и сердито бросил трубку рации.

– Девятый... Девятый... Ответь, девятый...- монотонно бубнила рация.

В райисполкоме, он находился в центре города, закончилось совещание, и фабричные ждали автобус, что отвезет их в деревню, но в автобусе сидели жена и сын Савича, они ехали в универмаг.

В управлении тихо. Нина Петровна Охраменко, потирая поясницу, встала из-за стола, подошла к окну, понюхала цветы розы, их томный аромат всегда успокаивал Нину Петровну. Надо розы до осени в огород высадить, пусть подкормятся.

Болели глаза. Из-за поездки в город, планерки, потом встречи с американцами днем не осталось времени на работу, пришлось задержаться допоздна. Как не хочется ехать в деревню рейсовым автобусом.

Из ворот плавно выехала и остановилась под окном директорская "Волга". Значит, Иванюта тоже еще не уехал с фабрики, пусть подвезет.

Нина Петровна протянула руку к вертушке, но трубку так и не сняла: хлопнула входная дверь и на крыльцо вышел, вернее вывалился Друк. Даже по его спине было видно, как он пьян.

Нина Петровна закусила губу: у директора было застолье, а ее он не пригласил. Иногда ей казалось, что Иванюта готовит почву для ее сокращения. Метод у него был универсальный: сначала из уст Патрина прозвучала критика в адрес планового отдела на партийном собрании или профсоюзной конференции, затем пошли мелкие, но регулярные придирки

на планерке. Следующей должна была стать критика в директорском докладе на профсоюзной конференции. Но тут закончился год. Фабрика понесла колоссальные убытки. И только ее знания экономики, ее умение виртуозно играть цифрами помогло директору доказать невиновность фабрики, а значит его невиновность в провале, и даже более того, они сумели добиться задним числом корректировки прошлогоднего плана, и вместо колоссального провала вновь оказались в числе передовых предприятий. Только благодаря ей Иванюта положил в сейф четыре тысячи рублей. Почему он хранит деньги в сейфе, что ему проценты не нужны?

Пока она колдовала над цифрами, ни единого слова критики не прозвучало ни в ее адрес лично, ни в адрес ее отдела. А теперь она что, вновь стала ему не нужна? У него плана, что ли, больше не будет?

Выскочил Фридман, остановился рядом с Друком. Ну, этот лишнего не выпьет. Этот другим подливает и слушает, кто что сболтнет.

Шмольц, качнувшись, остановился рядом с Фридманом и Друком. Как накачается, начинает бахвалиться арийской кровью. А второго такого неряхи во всем агропроме нет. А уж эта постоянная вонь изо рта. Неужели на зубного не заработал? И как с ним Сачкова спит? С ним разговаривать-то и то противно.

Постояли. Пошли. Долго усаживались в "Ниву". Фридман с Друком полезли на заднее сиденье. Шмольц, пьяный, уселся за руль. Совсем обалдели.

Вышел Танаев, что-то сказал в дверь "Нивы", побрел на остановку рейсового - "Нива" в город, Танаеву - в деревню.

Пробежал вприпрыжку Патрин, догнал Танаева. Давно Иванюта Патрина на такие мероприятия не приглашал. Что же изменилось? Пронюхал что? Неужели, вновь партия на коне? Или... Наверное, Усов дал Патрину добро, к себе забирает.

Ни Котовой, ни Римшиной, ни Сачковой не было. Видимо, Иванюта решил устроить мальчишник. И прямо у себя кабинете. Осмелел.

Вот и Иванюта вышел из управления. Плюхнулся в "Волгу". Развалился. По-хозяйски ткнул пальцем в кнопку магнитофона. "И была такая попа у заморской той звезды" рвануло тишину. Иванюта удовлетворенно хмыкнул. Валентин знал вкус шефа и музыку подбирал безошибочно.

Давило затылок. Все нервы, нервы. Вся жизнь на нервах. Все надо предугадать. Всех надо на шажок, на полшажка, ну хоть на четвертушку шага, а опередить.

Какая стерва позвонила на телевидение? Ладно, разберемся.

Сколько дыр на фабрике, сколько неполадок, не успеешь заткнуть одну, вылезут новых четыре. Даже с деньгами не достанешь ни запчастей, ни труб, ни нужного бетона... Отпуск, еще неделя, и отпуск... Алевтина уже утюжит рубашки. Он наденет серый костюм. Нет, серый он наденет завтра в Китай. А в санаторий... А для санатория купит все новое. Бабы-дуры они и есть дуры. Анонимку прислали. Как ездил он на фабрику в рабочей робе, так и будет в ней ездить. Народ надо знать, если хочешь с ним работать. Не надо дразнить его импортными тряпками, он на них, как бык на красную тряпку. Тем более сейчас, когда даже те, кто зарабатывает прилично, ничего в городе купить не могут.