Плохая девочка
Шрифт:
– Ясно. – Отмахиваюсь я. – В поисках одежды ты мне не помощник.
Начинаю исследовать гостиную, поднимать вещи, заглядывать под диванные подушки, за шторки, под кресло. Обнаружив свои боксеры, спешно натягиваю на себя, затем отбрасываю в сторону подушку.
– Э-эй! – Плюется Илон.
Подушкой ему попало по лицу.
– Есть курить? – Спрашиваю у него.
– Ты же спортсмен, разве это не очень… – мямлит он.
– Есть курить, спрашиваю?
– Ок, дружище, не кипятись. – Илон выуживает из кармана пачку и зажигалку.
Прикурив,
– Аллилуйя. – Выдыхаю, обнаружив свою одежду на пуфе.
Надеваю джинсы, футболку, кожаную куртку – и все это, не выпуская сигареты изо рта.
– Здесь есть пепельница, – напоминает Илон.
Но пепел уже летит на ковер.
– Оп, извини. – Хмыкаю я.
– Вчера кто-то снял, как ты бьешь этого парня в челюсть, и выложил в Тик-ток. Эффект с падением повторяется несколько раз. – Хихикает Илон. – Падает, поднимается, падает, поднимается. Как неваляшка!
– Выложил? Серьезно?
– Ты стал звездой, дружище! – Он вытягивает ноги и кладет на стеклянный столик. – Там просмотров уже тыщ сто!
– Господи… – Тушу окурок в пепельнице. – А где мой телефон?
Стучу себя по карманам.
Как раз в этот момент хлопает входная дверь, и через пару секунд в гостиной появляется Эмилия. Моя девушка.
– Здорово, сестренка! – Приветствует ее Илон, закидывая чипсы в рот.
Он ждет очередное зрелище, ведь на лице у нее написано жуткое негодование. Вбивая каблуки в пол, она бросается ко мне. Ей даже не нужно осматриваться, чтобы понять, что этой ночью тут веселились. Без нее.
– Привет, Эм. – Хрипло говорю я.
Сейчас все будет по стандартной схеме. Она толкнет меня, начнет визжать, обвинять в том, что я конченый урод. Я промолчу. Затем она станет искать следы других женщин, а потом расплачется. И если Алиса к этому моменту не успеет спуститься, и никто из участников вечеринки меня не выдаст, я просто прижму Эмилию к себе и скажу, что все хорошо, и зря она волнуется.
А если ее и это не устроит, и она начнет качать права, мне придется быть грубым. Обвиню ее в том, что она не дает мне ни глотка свободы и ни сантиметра собственного пространства, а затем скажу, чтобы катилась ко всем чертям. И тогда девушка бросится ко мне на шею с извинениями. С ней все так просто и так предсказуемо – слава богам.
А еще Эмилия самая красивая девчонка в Сампо, и потому мы встречаемся уже три года. Как бы сложно временами ни было.
– Кай! – Вскрикивает она.
Я натягиваю улыбку, готовясь к обычному выяснению отношений.
– Твой нос… – она замирает.
– Да, вчера на игре. – Пожимаю плечами. – Пришлось принять обезболивающее.
Киваю в сторону Илона, и тот салютует ей бутылкой.
Эмилия замирает в метре от меня и заламывает руки, будто не может сказать что-то очень
«Это что-то новенькое» – настораживаюсь я.
– Кай, мне очень жаль…
– Да что такое?
– Твоя мать, она никак не могла дозвониться до тебя. Мы все не знали, где тебя искать…
– Какого черта? – Не выдерживаю я, выпрямляясь.
– Это насчет твоего папы.
Желчь снова подступает к горлу. Внутренности словно завязываются тугим узлом. Мне хочется съежиться от боли. Я будто снова становлюсь невидимым. Снова становлюсь глупым одиноким мальчишкой, вздрагивающим от телефонных звонков и щелчков двери в ожидании, что он вернется домой. Я снова на мгновение становлюсь подростком, мечтающим, что папа обнимет и скажет, как сильно любит.
А затем включается защитная броня.
– Не зови его так. – Я взъерошиваю волосы, прикуриваю еще одну сигарету и затягиваюсь дымом. – Он мне не отец.
– Он умер, Кай. – Дрожащим голосом сообщает Эмилия. – Твоего папы больше нет.
Помнится, мать тогда начала здорово прикладываться к бутылке.
Когда отец уходил на работу, она заваливалась у телевизора со стаканом дешевого портвейна – на хорошее вино не было денег – или с банкой пива. А к полудню ее уже было не растолкать. Мама спала сном мертвеца, а к вечеру, проснувшись, накачивалась еще сильнее. Отец стал раздражительным, срывался на нее за отсутствие ужина и грязную посуду, и тогда она устроила бунт – впервые ушла в запой и… из дома.
Мне было восемь, и я не очень хорошо помню, как именно и где она проводила время – был занят на тренировках. Но вечерние скандалы особенно врезались в память. Не застав ее дома после работы, отец уходил на поиски. Проверял темные подворотни, увеселительные заведения, квартиры соседей и сомнительные дома, больше похожие на притоны. А потом приводил ее, еле живую, или приносил на руках – если она была пьяна в стельку.
Так все кончилось, а начиналось более-менее сносно.
Я не помню, чтобы отец утешал ее, когда она начинала хандрить, или обещал, что вместе они справятся. Мать была танцовщицей и запила, когда получила серьезную травму на паркете и не смогла больше выступать со своей труппой в северной столице. Мы тогда обосновались в крохотной квартирке в Сампо, маленьком городишке возле северной границы, откуда был родом отец, и здесь она постоянно чувствовала, что задыхается.
Он не поддерживал ее, это точно. Иначе бы не позволил произойти тому, что с ней стало. Мать не могла найти работу – он злился, она скучала дома одна – он замыкался в себе, ей было плохо – отец этого не замечал. Теперь я почти уверен, что тогда она страдала от депрессии, он же постоянно подчеркивал, что ей стоит перестать изображать страдания и принять реальность.
Наверное, они были людьми из разных вселенных и потому совершенно не понимали друг друга. Но я не был виноват в этом и не заслуживал того, чтобы стать свидетелем рушения их отношений.