Плохой день в Черном блоке
Шрифт:
— Тебе твой голос нравится куда больше, чем мне, — сказала Перез. — Давай к сути.
— Ладно-ладно, — сказала я. — Так кого бы Коннер узнал, и удивился при встрече на демонстрации? И какая женщина такая высокая, чтобы напоминать меня… если только кто-то того же роста, что и Коннер. Он тоже был примерно моего роста. У них было кое-что общее. О, и ее туфли. Дорогие. Значит, высокая женщина,
И Свобода, и Перез уставились на меня.
— Гай Фокс — мама Коннера, да? — спросила я. — Она его убила. Может, даже с какой-нибудь долбанутой психологической теорией типа «Коннер убил мою дочь. Я убью его».
— Не знаю про психологию, — сказала Перез. — Все, что я знаю — если я возбужу дело, ей остается только сказать своему адвокату из Лиги Плюща, что я ее тогда отпустила, что только притворилась, как бью дубинкой, и потому она нашла сына и убила его. Черт, я практически соучастница. Я с ней заодно.
— «Ты со мной заодно». Это она написала на обороте фотографии Коннера, которую прислала в ОПД, — объяснила Свобода. — Когда я узнала, что ты интересуешься Коннером… Решила, может, у тебя получится что-то сделать, не вмешивая нас. — она пожала плечами. — Ну знаешь, что-нибудь анархистское.
— Или что из меня получится отличный козел отпущения, — сказала я.
— Не вини ее. — сказала Перез. Она снова смотрела за стойку, на свое отражение в дюжине бутылок алкоголя — искаженные осколки, которые не складывались в целое. — Это была моя идея. Или у меня оказался бы преступник, или я бы тебя запугала.
— Да уж, спасибо за фальшивый арест. Невероятный опыт. И хорошая работа — по защите убийцы трансвестита.
— Так или иначе, а я сохраню свою работу, свою жизнь, — сказала Перез. Свобода взглянула на нее искоса, но промолчала. Потом посмотрела на меня и снова пожала плечами. Ненавижу тех, кто пожимает плечами.
— Я могу все это записать, — сказала я. — Могу рассказать всему свету. Назвать имена. Имена всех.
— Вперед, — сказала Свобода. — Кто поверит тебе, а не маме Коннера? В худшем случае — она уйдет безнаказанной, потому что она богатая,
— Ей еще и в Голливуде заплатят. В общем, нет преступления — нет наказания, — сказала Перез.
— В лучшем случае — посадят тебя, — сказала мне Свобода. — Не то что бы ты никогда не нарушала закон, да?
В общем, вот и все. Это сделала мать Коннера. Может, из трансфобской ненависти. Может, из-за денежных проблем с отцом Коннера. Черт, может, ей просто так нравился ее дорогущий особняк в Беркли Хиллс, что она с радостью пожертвовала собственным ребенком, лишь бы ввергнуть движение в смятение и бесславие. Убийство Коннера все еще было на всех передовицах и обжевывалось в Твиттере и неделю спустя. А ведь еще даже не сообщили о его половых предпочтениях. В Фокс Ньюс, наверное, решили, что так он будет менее симпатичен их аудитории. Она была неприкасаема. Офицер Перез не могла поделать ничего, только работать на нее каждым взмахом своей дубинки, хоть при этом и была почти на нашей стороне. Колеса внутри колес, вот как работает мир.
Я допила третье пиво, проглотила отрыжку.
— Вы правы. Но однажды…
— Что однажды? — спросила Перез.
— Однажды все изменится. — и я соскользнула со стула и вышла из White Horse на улицу, на границу двух городов. Светофор на углу переключился с красного на зеленый, хотя на улице не было машин. Система поддерживает себя без человеческого вмешательства. Я вошла в Беркли и вывернула худи наизнанку, со светло-голубого — в угольно-черный. Из кармана выпала зажигалка, но я поймала ее налету. Пригодится. Нашла на земле кусок бетона и взвесила в другой руке. Лег как влитой. Воздух был полон озона — я как будто чувствовала электричество, разлитое по воздуху, от мобильных, спутников, пятидесятитриллионных финансовых транзакций в секунду, каждую секунду, обвивающих мир. Или как перед бурей с молниями, какие никогда не доходят до Ист-Бэй. И я двинула в Беркли Хиллс, наверх, к особнякам.