Плоть и кровь
Шрифт:
— Вы ее сперли, милочка?
— Нет.Я ее купила. Я уже многие годы ничего не крала. Просто перестала, и все. По правде сказать, я не знаю, почему начала воровать, и не знаю, почему перестала.
— Мы — существа загадочные.
— Да. Похоже, что так. Меня, к примеру, долгое время мучили приступы удушья, я даже валиум принимала, а потом, постепенно, они словно ушли куда-то. Ну, по большей части. Случаются, конечно, но так редко, что теперь я обхожусь без пилюль.
— Я всегда говорила: невроз можно либо вылечить, либо просто взять
— Может, и так.
Кассандра спросила:
— Как вы себя все-таки чувствуете?
— Я? Замечательно. Вот как высебя чувствуете?
— Тоже замечательно, милочка.
Мэри взяла Кассандру за руку:
— Все будет хорошо.
— Ой, ради бога.
— Нет, я о том, что с Джамалем все будет хорошо. Я помогу заботиться о нем.
— И прекрасно.
— Он такой милый мальчик.
— Он дикарь, — сказала Кассандра. — Но у него огромное сердце. Только, прошу вас, не пытайтесь его укротить, не пытайтесь слишком часто. Ничего у вас не выйдет, только лишние неприятности наживете.
— Я буду очень стараться.
— А это и все, что мы можем, ведь так?
Мэри прикоснулась к жемчугам на своей шее:
— Они прелестны.
— Мм? А, жемчуга. Да.
— Может быть, присядете? Вы, наверное, устали.
— Есть немного.
Мэри подвела Кассандру к тонконогому, обтянутому бледно-синим бархатом диванчику.
— А вот эту штуковину я увела из дамской уборной «Бонуит-Теллера».
— Диван? Как вам это удалось?
— Это было не просто, милочка, поверьте. Могу поспорить, вы ничего и вполовину такого же большого отродясь не украли.
— Нет, — согласилась Мэри. — Не украла. Кассандра устроилась на диване, подложила под голову подушку.
— Вам ничего не нужно? — спросила Мэри. — Воды? Чаю?
— Нет. Ничего. Начинайте.
Мэри открыла книгу:
— «У меня была ферма в Африке, в предгорьях Нгонго». [11]
1994
Тетя Зои решила позволить своему телу умереть и тем не менее жить. Так она сказала, сидя завернутой в одеяло на террасе дедушки Бена. От тети Зои исходило холодное белое свечение, блестящий, мертвенный нецвет. Стоял октябрь, а она не снимала темных очков и мелко подрагивала под одеялом даже в теплый, безоблачный день.
11
Так начинается книга Карен Бликсен «Прощай, Африка». (Перевод М. Кавалевой.)
Зои слушала деревья. Их беспокоило все, что они помнили. На языке их Зои не говорила, но знала — это свидетели. Как сказал отец? Это мои тисы. Как будто они принадлежали ему.
Тетя Зои засмеялась без всякой причины. Мать Бена сидела рядом с ней в парусиновом кресле — иллюстрацией различия между здоровьем и смертью. Мать Бена поблескивала. Сидела в своей красной блузке, тонкая и прямая, как стебель
Мать Бена сказала:
— Зои, лапушка, ты посмотри, какой прекрасный нынче денек.
— Да, — ответила тетя Зои. Мать Бена положила ладонь на возвышение накрытого одеялом колена тети Зои. Она нервничала, она и любила тетю Зои, и устала от нее. Ей нужна была большая метла со стальными прутками, которая мела бы чище, чем мела когда бы то ни было любая другая.
Сьюзен, вот кто пострадал сильнее всех. Самая безупречная, владевшая самым верным и жаждущим сердцем. И ей достались все несчастья судьбы, а мы с Биллом сумели от них ускользнуть. Мы жили в мире; она отдалась служению долгу. Разве в каждой сказке о человеке, который осыпает колдунью, или зверя, или рыбу слишком многими просьбами, не присутствует дочь, дело которой — умереть?
— Сьюзен, — произнесла тетя Зои. — Сьюзен.
— Чшш, — отозвалась мать Бена. — Ты просто отдыхай, не надо волноваться.
Тетя Зои вглядывалась сквозь темные очки в пустой воздух. И кивала, словно соглашаясь с письменами, которые видела в нем. Мать Бена все гладила и гладила ее по колену, словно разглаживая его морщины. Бен стоял на другом конце террасы. Его удивляла жуткая длительность смерти, ее обыкновенность. Он представлял себе драматический порыв, сгусток события, который втянул бы всех и вся в мгновение утраты, страшное, огромное и полное удовлетворения. И никогда не представлял этого неловкого молчания, не представлял, как часы перетекают всей их кровью в другие часы под говорок включенного телевизора.
Бена били конвульсии, безумная страсть. Она была его тайной и его спасением. Его роком. Зои заговорила другим ее голосом. Сказала Бену: выживи, — но ведь дети ничьих советов не слушают.
Она поворачивала безумную голову, медленно, собираясь взглянуть на него. И он взмолился о том, чтобы тетя Зои смотрела в другую сторону.
На террасу вышли, храня безмолвие, дед Бена и дядя Вилл. Безумие тети Зои отменило все споры, заморозило их, и теперь дедушка и дядя Вилл могли выходить из дома вместе, как любые другие отец и сын. Дядя Вилл и одет был как сын, как человек безопасный. В джинсы и клетчатую фланелевую рубашку.
— Привет, девочки, — сказал дед.
Бен мог представить его отцом. Добрым, щедрым, веселым. Вечерами он возвращался домой с подарками. Останавливался с полными руками в двери и восклицал: «Привет, девочки!»
Тетя Зои продолжала смотреть в воздух. Продолжала кивать.
Переполненность. Слишком много давних желаний, слишком много поставленных целей. Зои вслушивалась в деревья, которые ее отец полагал принадлежащими ему. Они разговаривали на языке, слишком старом, чтобы его знать. Зои видела себя одетой в пижаму, пытающейся улыбнуться мгновению слепящего белого света. Видела отца и Сьюзен, одетых в терпеливость белизны. В каждой сказке присутствует дочь, дело которой — умереть.