Плоть и серебро
Шрифт:
Она тянула его вдоль этого ряда несчастий, пока они не поравнялись с черноволосым мальчиком лет двенадцати. Обе руки его были кое-как забинтованы грязными тряпками. Одного глаза у него не было, орбита покрылась черной коркой и сильно воспалилась. Лицо мальчика пылало лихорадкой и покрылось испариной, несмотря на холод. Область вокруг глаза пылала красным и так распухла, что натянутая блестящая кожа готова была лопнуть. Под опухолью блестела слезная дорожка гноя. В воздухе стоял сладковатый запах гангрены. Второй глаз, замутненный болью и наполненный
Мальчик попытался улыбнуться.
Марши попытался улыбнуться в ответ, но не смог. Как будто все клетки его тела на миг перестали функционировать и двигаться. Потом он задрожал, ощутив ярость там, где много лет уже был только холодный пепел.
Он вырвался из руки Сциллы и уставился на нее гневным взглядом.
— Послушайте, — процедил он сквозь стиснутые зубы, сочась злостью и презрением. — У мальчика сильнейшая инфекция в глазу и некроз. Если ему не помочь, он умрет, к чертовой матери. И ваш Брат Кулак — полное говно, если он…
Он не видел, как это случилось. Его ударила серебряная молния, сбила с ног, завертела, отбросила в сторону, чуть не задев мальчика, и ударила о контейнер. Там он и повис, лишившись от удара дыхания, отчаянно пытаясь набрать воздуха.
Зачаточная гравитация Ананке не успела притянуть его вниз.
Хромированной гарпией бросилась к нему Сцилла, схватила за перед рубашки керамиловыми когтями, как горстью ножей. Резким рывком она притянула его к себе. Гнев превратил ее татуированное лицо в морду китайского дракона. Дыхание ее дымилось в холодном воздухе.
— Никогда не смей так говорить про Брата Кулака, — прошипела она, и исчерченные губы отползли назад, открыв подпиленные зубы. — Моя кара не убьет тебя. — Единственный человеческий глаз сузился до блестящей щелки. Пустая линза, заменившая второй глаз, горела механической злобой. — Потому что смерть есть милосердие, а его для тебя не будет.
Она вздернула его на ноги. Марши пошатнулся, но смог устоять. Кровь из распоротой груди уже окрасила разорванную рубашку. По крайней мере он снова мог дышать и теперь жадно глотал мерзкий воздух. Он был почти приятен.
Но изрезанный когтями Сциллы Марши был больше зол, чем напуган. Он выпрямился, собрав обрывки собственного достоинства, и посмотрел Сцилле прямо в глаз.
— Ваше возражение принято к сведению, — выдохнул он. — Но я не снимаю свой тезис.
Рот Сциллы дернулся, губы открыли полную пасть ножей. Она подняла руку, выпустив теперь когти до конца, и удар должен был быть убийственным. Каким-то образом Марши смог устоять на превратившихся в желе ногах.
Но не успела она нанести удар, как по пещере ангара разнесся голос:
— Сцилла! Немедленно приведи ко мне неверного!
Это был хриплый, захлебывающийся шепот, усиленным до мощи грома. От него у Марши мурашки побежали по шее и по спине.
Калеки попадали на колени. Сцилла застыла, как истукан, и бронированная рука с когтями повисла над
Но она вздрогнула, испустила придушенный неразборчивый звук и дала руке упасть. Потом склонила голову.
— Я слушаю и повинуюсь, Брат Кулак. — Голос ее был тихим и слабым. Испуганным.
— Еще бы. Теперь иди сюда. Я жду.
Голова ее поднялась. Она холодно поглядела на Марши, показала на дальнюю дверь и велела:
— Иди.
Марши решил не испытывать судьбу и молча повиновался. Пошел, спотыкаясь и пошатываясь, на ватных ногах.
Голову он держал высоко, изо всех сил пытаясь скрыть ужас, от которого все его тело было будто пропитано холодным формалином.
Ужасный голос все еще звучал у него в ушах. То, что его обладатель мог так легко укротить Сциллу, тоже ни о чем хорошем не говорило.
И сама обстановка не давала поводов для оптимизма. Если по тому, что он уже видел на Ананке, можно судить о том, что будет впереди, то сейчас он как раз в первом круге ада.
Не было способа предположить, какие ужасы могут ждать во внутренних кругах. Человечество (не в насмешку ли используется это собирательное существительное?) давно доказало, что когда дело доходит до жестокости и угнетения, особенно во имя религии, изобретательность его почти бесконечна.
Пойман между Сциллой и Харибдой. Та самая скала. Опасность, которую представляет Сцилла, очевидна. Что же касается Харибды в виде этого типа Кулака и Ананке…
Он узнает больше, чем хочет, и раньше, чем хочет. За ним закрылась дверь, и Сцилла толкнула его вперед.
Ясно было одно: он больше не вертится в этом старом бесконечном колесе, где топтался так долго.
Когда-то он сказал бы, что любое изменение может быть для него только к лучшему. Теперь до него начинало доходить, насколько он был бы не прав.
Металлические подошвы Сциллы тикали по укрытому сеткой каменному полу, как часовой механизм бомбы. Лицо ее было решительно и угрюмо — бастион против адской ярости конфликтов, кипящих у нее внутри.
При мысли о том, как она только что чуть не убила этого неверного, Марши, у нее стучало в голове и сводило внутренности. Не то чтобы само убийство ее беспокоило. В конце концов ужасный меч Божий для того и заточен, чтобы проливать кровь. В Его воле длить или обрывать жизнь.
Но Брат Кулак возложил на нее задачу доставить пленника невредимым. Она была в одном яростном мгновении от того, чтобы нарушить Его волю.
От неповиновения Ему. Грех ослушания был огромным и неискупимым. То, что неверный спровоцировал ее немыслимым кощунством, в этом случае значит меньше, чем ничего. Она — ангел, и ее повиновение должно быть более совершенным, чем у грешной людской плоти.