Плоть
Шрифт:
Макс был просто в восторге от этой фразы. «Их орудием — это хорошо. — Он похлопал ладонью по газете. — А газетка — это орган. Обожаю подобные формулировки».
Мы встретились в студенческом союзе — пришли туда одновременно забрать почту. Наступил январь, на улице было около минус восьми — такое здесь случается, — и я не слишком торопился в библиотеку. Макс только что вернулся после совместной трудной тренировки с Фредом Пигготом. Закутанные по самые глаза, они на своих велосипедах выглядели снежными людьми. У Макса, видимо, очень сильно болели
Это главная проблема преподавателей высшей школы; если не считать занятий и периодических кафедральных совещаний, они нигде не обязаны быть. Значит, появляется склонность не быть вообще. Для меня такие моменты возникали в первой половине дня, если я не был в это время в библиотеке. Мне надо было почитать что-нибудь по «Дивному новому миру» Хаксли, который мы начнем проходить в следующем семестре; но я понимал, что рано или поздно я доберусь и до Хаксли. Но пока я разговаривал с Максом — как всегда. Наши самые интересные разговоры начинались здесь, в полной анонимности студенческого союза. Вчера разговор был посвящен мебели и женскому гнездовому поведению. Холли настаивала, чтобы Макс переехал к ней.
— Хочет меня приручить, — пожаловался он.
Сегодня мы плавно перешли с катания на велосипеде к физическим упражнениям, с них перескочили на отказ от упражнений, ожирение и неподвижность.
В несчастье Таккера было нечто, сильно занимавшее Макса. Как, впрочем, и меня: бессмысленное течение жизни, общественные деньги и усилия, громоздящиеся ненужным балластом на личной трагедии. При этом я не мог избавиться от воспоминаний о Ленни Сегале с его железными легкими. Ленни все еще преследовал меня в моих самых страшных и отвратительных сновидениях. Может быть, Макса тоже мучили сновидения. Но, послушав, что он говорит, я понял, что у него иной взгляд на эти вещи.
— Представьте себе, — сказал он, глядя на газету. — Вот этот жеребец, футболист. Его призвание ломать чужие тела, и вдруг ломают его собственное. Он привык бегать, прыгать, кувыркаться. А теперь он не может даже пожать плечами.
Я согласно покачал головой:
— Понимаю, это ужасно. Это даже в какой-то мере абсурдно.
— Полностью обездвиженный, он лежит на спине и смотрит в потолок. — Макс запрокинул голову. — Он зависит от сестры — она кормит его, моет, убирает за ним дерьмо. Подумайте об этом.
— Стараюсь не думать.
— Вытирать текущую изо рта слюну, обрабатывать пролежни — вероятно, медсестры теперь знают некоторые части его тела лучше, чем он сам. И половина всех этих услуг сохраняет ему жизнь, между прочим. Как же после этого он может себя уважать? Одновременно со слезами благодарности его, должно быть, душат слезы бессильной ненависти.
— Это никак не связано с тем, что Вилли черный? — спросил я.
— Почему нет? — ответил Макс. — Это всего лишь еще одна форма отчуждения
— Но он теперь очень богат. — Я всего лишь пошутил — мне не понравилось направление, какое принял разговор.
— Конечно, деньги у него есть, но что он может на них купить? Более дорогое инвалидное кресло? Портативный дыхательный аппарат? Подумайте об этом. Вы можете ударить его, и он не сможет вам ответить. Вы его бывшая подруга, но он теперь не более чем кукла. Живая кукла. Вы можете потрогать его рукой в любом месте, где захотите. — Макс судорожно облизал высохшие губы. — Черт, возьмите его руку и положите себе на шею. Или вставьте головку его бывшего х… себе между ног. Если ему это не понравится, накажите его.
Стыдно признаться, но я в этот момент ощутил легкое возбуждение. Макс умел говорить таким обволакивающим тоном — медленно и чувственно. При обучении ведению новостных программ это называют помещением в картинку, но способ Макса был куда более соблазняющим. Это я неподвижно лежал на больничной койке, и ко мне приближалось обнаженное пространство между раздвинутыми ногами, готовое меня оседлать.
— Он абсолютно повязан, — шептал Макс. — Ребенок может легко взять над ним верх — шестилетняя пампушка может сесть на него своей жирной попкой и лепить куличики у него на груди.
Я всем сердцем жаждал, чтобы кто-нибудь подошел к нам, и такой человек нашелся. Как раз в тот момент, когда Макс сладострастно описывал ощущение гладкой девичьей плоти, устроившейся на его груди, мимо прошел Стенли. Вид у него был отсутствующий; видимо, он сейчас мысленно находился в клетке с крысами. Я совершенно непроизвольно помахал ему.
Он краем глаза уловил мой призывный взмах и повернулся к нам, чтобы поздороваться. Думаю, он тоже не спешил туда, куда, как ему казалось, должен был идти. Макс заканчивал свое описание, и Стенли, так сказать, поймал его за хвост.
Стенли согласно кивнул:
— Обсуждаете агрессивное поведение женщины, да? В определенных условиях оно проявляется и у крыс.
— Мне нравятся богомолы, — тихо и мечтательно произнес Макс. — Их самки после копуляции съедают партнера.
— Богомолы не одиноки. Иногда то же самое делают скорпионы. — Стенли оказался в своей стихии. — Но это не доминирующее поведение — в нем не участвует мышление. Это всего лишь биологический рефлекс.
— Откуда вы знаете? — спросил я только затем, чтобы вступить в разговор.
— Ну, по числу синапсов, вовлеченных в действие. Это число слишком мало.
— А как насчет крыс? — Макс говорил жестко и серьезно.
— У них достаточно нейронов. Вообще, самки более покладисты, но когда им приходится защищать детенышей… Мне приходилось видеть очень злобное поведение.
Макс подался вперед.
— Так что делает женщину садисткой?
— Нейронные разряды, происходящие не в той последовательности. — Стенли неопределенно улыбнулся. — Я не знаю, они же не дают сажать себя в клетку.