Плотничья артель
Шрифт:
– Что это за глупости?
– сказал я с сердцем, отнимая руку.
Он отступил несколько шагов назад.
– Это, ваше высокоблагородие, так следствует: когда выходит господин, значит, опосля бога и царя первый, ваше высокопривосходительство, проговорил он с умилительной физиономией.
– Да кто ты такой? Что ты за человек?
– Пузич, ваше привосходительство.
– Что такое Пузич?
– Фамилья такая у меня, значит, ваше привосходительство, и таперича наслышан я, что работа у вас имеется, ваше привосходительство, что ежель таперича вам мастера хорошего надобно, чтоб в настоящем
– Плотник это-с, что этта говорили, - разрешил, наконец, Семен.
– А! Плотник! Я и не догадался. Красно уж очень говоришь ты, братец, сказал я.
Похвалу эту Пузич принял за чистую монету.
– Нельзя, ваше высокопривосходительство, нам разговору не знать: ежель таперича дела имеем мы с господами хорошими, значит, компанию им должны сделать завсегда, ваше привосходительство.
– Конечно, - сказал я, - только так ли ты хорошо строишь, как говоришь?
– Работа моя, ваше привосходительство, извольте хоть вашего Семена Яковлича спросить, здесь на знати; я не то, что плут какой-нибудь али мошенник; я одного этого бесчестья совестью не подниму взять на себя, а как перед богом, так и перед вами, должон сказать: колесо мое большое, ваше привосходительство, должон благодарить владычицу нашу, сенновскую божью матерь{293}, тем, что могу угодить господам. Таперича хоша бы карандашом рисовка на плане, али, примерно, циркулем, али теперь по ватерпасу прикинуть - все в разуме моем иметь могу, ваше привосходительство.
Семен усмехался и качал головой.
– Как же, братец, ты вот все это в разуме имеешь, а работаешь больше по мужикам?
– заметил я.
– Нет, ваше привосходительство, как перед богом, так и перед вами, говорю: за бесчестье себе считаю у мужика работать. Что мужик? Дурак, так сказать, больше ничего!
– возразил Пузич.
– Да ведь и ты не княжеского рода. Говори дело-то, а не то что... вмешался Семен.
– Известно, слово твое настоящее, Семен Яковлич, коли говорить, так говорить надо дело, - отвечал, не сконфузясь, Пузич.
Он начал производить на меня окончательно неприятное впечатление, но вместе с тем я с удовольствием смотрел на несколько ленивую и флегматическую фигуру моего Семена, который слушал все это с тем худо скрытым невниманьем и презреньем, с каким обыкновенно слушает, хороший мужик плутоватую болтовню своего брата.
– Брать ли нам его?
– спросил я Семена.
Он посмотрел в потолок.
– Возьмите. Здесь ишь какая сторонка - глушь: хоть бы и из их брата, первой, другой, да, пожалуй, и обчелся.
– Без сумления будьте, ваше привосходительство, сделайте такую милость!
– подхватил Пузич.
– Что ж ты возьмешь? Как твоя цена будет?
– спросил я.
– Цена моя, ваше привосходительство, - начал Пузич, - будет деревенская, не то, что с запросом каким-нибудь али там прочее другое, а как перед богом, так и перед вами, для первого знакомства, удовольствие, значит, хочу сделать: на ваших харчах, выходит, двести рублев серебром.
При этом Семен мой даже попятился назад.
– Что ты, паря, сблаговал, что ли?
– сказал он, устремив глаза на Пузича.
– Меньше одной копейки, Семен Яковлич, взять не могу, - отвечал тот.
Я с своей
– Твоя цена двести рублей, а моя - сто, - сказал я, думая, что снес, сколько возможно, много. По лицу Пузича быстро промелькнул какой-то оттенок удовольствия, а Семена опять подернуло.
– Сто - много, помилуйте! Семидесяти рублев с него за глаза будет, произнес он с укоризною.
Пузич усмехнулся.
– Не то что об семидесяти, а и об ста рублях, Семен Яковлич, разговаривать нечего. Этой цены малой ребенок не возьмет!
– сказал он с такой уж физиономией, как будто скорей готов был умереть, чем работать за сто рублей.
– Полно врать, Пузич! Полно! Что язык понапрасну треплешь!
– возразил Семен, начинавший выходить из терпенья.
– Може, вы сами язык понапрасну треплете, Семен Яковлич. Здесь идет разговор с господином, а не с мужиком: значит, понимаем, с кем и пред кем говорим, - возразил Пузич.
– Сто рублей, больше не дам: согласен - хорошо, а нет - так можешь убираться, - сказал я и нарочно стал заниматься своим делом.
Пузич не уходил.
– Позвольте, ваше привосходительство, - начал он, прикладывая руку к сердцу, - так как таперича я оченно желаю, чтоб знакомство промеж нас было; значит, полтораста серебром вы извольте положить, и то в убыток - верьте богу.
– Больше ста не дам, убирайся!
– решил я.
– Ваше высокородие, позвольте!
– продолжал Пузич, еще крепче прижимая руку к сердцу, - кому таперича свое тело не мило, а лопни, значит, мои глаза, ваше привосходительство, ежели кто хоть копейку против меня уваженья сделает.
– Ломается еще туда же, дура-голова!
– проговорил Семен.
– Ломаться мы не ломаемся, Семен Яковлич, уж это вы сделайте такое ваше одолжение, а, значит, дело, выходит, неподходящее.
– Неподходящее?
– повторил Семен сердито.
– Мало тебе, жиду, ста рублев! Двадцать пять серебром и то лишних передано.
Пузич как будто бы не слыхал этого замечания и обратился ко мне:
– Накиньте, ваше высокопривосходительство, хоть четвертную еще; ей-богу, безобидно будет.
Я молчал.
– Это что говорить, - продолжал Пузич, - сработать можно всяко; только я худого слова, значит, заслужить не хочу, а желаю так, чтоб меня и напередки знали... Може, ваше привосходительство, изволите знать по Буйскому уезду генерала Семенова: господин, осмелюсь так, по своей глупости, сказать, строжающий, в настоящем виде, значит... когда у него эта стройка дома была, пятеро подрядчиков, с позволенья доложить вашему привосходительству, бегом сбежали от него; и таперича, когда он стал требовать меня: "Что ж, думаю, буди воля царя небесного! А я готов завсегда служить господам", ваше привосходительство. И как перед богом, так и перед вами потаить не могу, первые две недели все мои ребра палкой пересчитаны были; раз пять, может статься, кровянил меня; но я, по своему чувствию, ваше привосходительство, не то что брал в обиду, а еще в удовольствие - значит, нас, дураков, уму-разуму учат; когда таперича мужик над тобой куражится и ломается, а от барина всегда снести могу.