Пловец
Шрифт:
– Они обе были в машине? – спросила она, присаживаясь на краешек единственного стула для посетителей в моей крошечной комнате.
Я киваю и смотрю ей в глаза, не мигая.
– Какой ужас, – говорит она. – Мне жаль. Очень жаль. Эта работа опасна для жизни. Они заплатили высокую цену.
Но в глазах у нее нет жалости. Она такая же нейтральная, как ее машина, дом, плохо пошитый костюм. Я смотрю в окно на парковку с тонкими зелеными деревьями. Отсюда шоссе почти не видно. Мы молчим. Пыль кружится в лучах солнца, проникающего в окно. Она здесь не для того, чтобы выражать соболезнования. Точнее, не только
– Почему ты поехал в Париж? – спросила она. – Почему не в Дамаск или Каир?
Я пожимаю плечами, снова смотрю прямо ей в глаза.
– Таков был первоначальный план. Лодка из Латакии в Ларнаку. Самолет в Афины. Ночной поезд в Париж. У меня были билеты из Де Голля в Дюлль, но я решил, что в сложившихся обстоятельствах лучше показаться в Париже.
– После всего, что случилось….Может, стоило все-таки поехать в Дамаск? – спрашивает она любезным тоном.
Она делает вид, что ее цель выразить соболезнования и убедиться, что со мной все в порядке. Но мы оба знаем, что это лицемерие. На самом деле у нее совсем другие причины. Всегда есть другие причины.
– Я все рассказал на дебрифинге [2] , – отвечаю я. – Бомба предназначалась мне. Я выполнил предписания протокола и оставался там, пока не был уверен, что никто не застрелит меня на парковке перед посольством.
Она прислоняется к спинке стула. Теребит кольцо на руке.
Постукивает пальцем по крышке стола.
Стук, стук, стук.
– Ты переоцениваешь сирийцев и их союзников, – говорит она. – Вероятно, все, на что они способны, это подорвать бомбу в Дамаске.
2
Дебрифинг – разговор после кризиса или трагедии с целью снижения риска негативных последствий и уменьшения стресса.
– Возможно, – согласился я. – Но я хотел быть уверенным.
Сьюзен кивает. Ответ ее удовлетворил. Пока все по протоколу. Никаких следов. Она смотрит мне прямо в глаза.
– Мы возьмем им, – говорит она. – Дамаск, Каир, Бейрут… все наши бюро на Ближнем Востоке занимаются этим. Это займет время, но мы найдем виновного. Ты же знаешь.
Я киваю. Во мне только пробиваются ростки мести.
Она наклоняется ближе. И снова заговаривает, но уже другим тоном:
– А информация, полученная от твоего контакта? Фираса? У которого был доступ к контрактам по оружию для воздушных сил?
– Доставка оружия сирийцам.
– Ты ведь сообщил это только мне? Не на дебрифинге? Никому больше?
– Только тебе, – уверяю я.
– Возможно, это ложный след, но все нужно проверить. Я не хочу сеять панику.
– Я понимаю. Это останется между нами.
Она смотрит в окно, встает.
– С тобой все в порядке?
Тон голоса прежний, отстраненный.
– В порядке.
– Возьми отпуск до конца недели. Поплавай. Выпей!
На прощание она похлопывает дверь рукой, словно желая меня подбодрить. Она знает, что мне нравится плавать. Они все обо мне знают.
Вода в общественном бассейне слишком теплая, но я все равно предпочитаю ее бассейну в Лэнгли. Выныривая, чтобы вдохнуть воздуха, я слышу крики школьников, вибрирующие, как волны радара между
Но тем не менее я запросил рапорт, хотя подозревал, что у меня нет прав доступа к файлам такой секретности. Нам запрещают читать отчеты, касающиеся нас самих. И если такой рапорт и попадет в мои руки, то содержаться в нем будет одна ложь. Мой запрос не был удовлетворен. Я испытал облегчение. Не хочу, чтобы они мне лгали.
Я сижу в грязной раздевалке. Ноги трясутся после физической нагрузки. Но чувство вины острее. Оно пронзает меня разрядами электрического тока, не дает расслабиться, не дает отвлечься. В бассейне я думал только о воде, но стоило мне выйти, как тут же перед глазами встали картины – машина не заводится, ребенок среди осколков стекла, камни и куски бетона.
Дома я делаю себе коктейль «Ржавый гвоздь» с ромом и сажусь перед телевизором. В гостиной холодно. В углу несколько коробок для переезда. Внутри ничего ценного. Я сижу на новом диване и смотрю повтор бейсбольного матча. Мне все равно, кто играет. Квартира – современная бетонная коробка с гаражом, в отдалении от шоссе с его успокаивающим гулом. Пахнет краской и кондиционером. Мышцы ноют. Я проплыл десять километров. Вдвое больше обычного. Матч окончен. Я наливаю себе третий стакан и переключаю на Джонни Карсона. Но мне невыносимо слушать шутки о Рональде Рейгане. Слишком банально. Слишком скучно. Слишком медленно.
С тех пор, как я вернулся, время тянется медленно. Я привык к полевым условиям. Стратегии, анализ, политиканство в Лэнгли, Пентагон мне скучны. Все происходит слишком медленно. Дайте мне новый паспорт, новый язык, новую жизнь. Выбросите меня в Дамаске, Бейруте, Каире. Я знаю, как заводить контакты и как поддерживать их с помощью чая, виски и сигарет. Я умею так приготовить таббулех, что мои гости сразу начинают вспоминать детство в Алеппо. И у меня на балконе всегда есть лучшее ливанское вино.
Там на балконе в лучах закатного солнца, вдыхая аромат жасмина, под аккомпанемент голосов дипломатов, бандитов и политиков я добываю нужную мне информацию. Информацию, которая помогает нам выжить. Разумеется, взамен я тоже отдаю информацию, и в ходе этой сделки кто-нибудь всегда умирает. Ничья – это не про нас. Нам важно сохранить статус-кво.
Теперь они требуют, чтобы по возвращении мы посещали терапевта. Как будто одного дебрифинга мало. Причем с самого первого дня, когда тебя колбасит от смены часовых поясов и акклиматизации, а в голосе арабский, русский и португальский не дают вспомнить родной язык. Когда ты чувствуешь себя потерянным среди всех этих телефонов, принтеров и факсов.