По приказу короля
Шрифт:
Kinley MacGregor BORN IN SIN
Перевод с английского В.В. Мацукевича
По приказу короля : роман / Кинли Макгрегор; пер. с англ. В.В. Мацукевича. — М.: ACT: ACT МОСКВА, 2007. — 317, 3 с. — (Очарование).
ISBN 5-17-037707-Х, 5-9713-3602-9 (ООО Издательство «ACT МОСКВА»)
УДК 821, 111(73) ББК 84 (7Сое)
Пролог
Утремер
Холодный
— Ты чего остановился, олух? Вперед! — Его ткнули в спину острой палкой.
Син обернулся к своему хозяину-сарацину с таким свирепым видом, что тот мгновенно отступил назад.
Син, которому едва исполнилось четырнадцать лет, последние четыре года жизни провел в жестоких руках своих воспитателей. Долгие четыре года побоев, издевательств и оскорблений уничтожили его как личность, он забыл родной язык и превратился в животное, как они его и называли. Его тело не ощущало боли, душа не помнила прошлого. В нем не осталось ничего, кроме пустоты, такой безграничной, что Син не знал, сможет ли когда-нибудь снова обрести способность чувствовать.
— Ты знаешь, что делать. — Сарацин протянул ему длинный кривой кинжал.
Да, Син знал. Взяв кинжал, он посмотрел на свою руку. Это была рука мальчика, еще не достигшего зрелости, но он уже совершил столько преступлений, что они превратили его в старика.
— Быстро заканчивай и сегодня ночью будешь сытно есть и удобно спать. — Сарацин подтолкнул его вперед.
У Сина от голода заурчало в животе, и он оглянулся на сарацина. Изо дня в день Сину давали лишь столько еды, чтобы он не умер. Он должен был убивать просто за сухарь и затхлую воду. Они знали, что он сделает все, чтобы получить еду и утолить голод, терзающий его желудок, — все ради ночи без мучений и боли.
Син наблюдал за английскими рыцарями, расположившимися в лагере. Их было видно даже в темноте, хотя ночь приглушила цвета и очертания. Некоторые из воинов ели, другие играли, передвигались по лагерю и разговаривали.
Син слышал их музыку и песни.
С тех пор как он последний раз слышал норманнский говор и тем более пение, прошло уже так много времени, что ему понадобилось несколько минут, чтобы понять слова, которые они употребляли.
На четвереньках, как животное, Син пополз к лагерю. Он был тенью, невидимым призраком, который имел только одну-единственную цель — убивать. Он тихо прополз мимо английских стражников и оказался возле самой большой и нарядной из палаток.
Приподняв полог палатки, Син заглянул внутрь.
В центре палатки стояла жаровня с углями, свет от которой падал на парусину, а в углу располагалась кровать, такая огромная и роскошная, что на мгновение Син подумал, что она померещилась ему. Ее спинки были украшены величественными резными драконами, говорившими о высоком положении человека, который спал в блаженном
Син сосредоточился на цели. Одно быстрое движение ножом — и он не будет голоден сегодня ночью, он заснет на тюфяке, а не на голом песке, где ему приходилось постоянно опасаться скорпионов, ядовитых змей и прочих тварей, выползающих по ночам.
У него на спине горели рубцы от побоев, и внезапно ему в голову пришла новая мысль. Еще раз оглядев палатку, он оценил богатство и могущество человека на кровати. Он понял, что это король, беспощадный король, заставлявший сарацин дрожать от страха, тот, кто был способен освободить его из плена.
Мысль о свободе обожгла Сина. Он не мог даже мечтать о жизни, когда не будет скован цепями, когда никто не будет командовать им и мучить его.
При этой мысли Син скривил губы. Разве он когда-нибудь знал что-либо иное? Даже в Англии он не знал ничего, кроме мучений, ничего, кроме насмешек.
«Убей его, и делу конец. Поешь сегодня, а о завтрашнем дне думай, когда он наступит».
Это было все, что знал Син, и именно это вело его сквозь короткую тяжелую жизнь.
Он пополз вперед.
Генрих проснулся в тот момент, когда почувствовал руку на своем горле, а затем ощутил, как холодное острое лезвие прижимается к его кадыку.
— Одно слово — и ты мертв. — Холодные грубые слова были произнесены с акцентом, в котором слышалось смешение шотландского, норманнского и сарацинского наречий.
В испуге король оглянулся, чтобы посмотреть, что это за человек, которому удалось проскользнуть мимо его охраны, и… поверил себе. Перед ним стоял тощий, тщедушный мальчик, одетый в сарацинские лохмотья. Он смотрел на него черными глазами, лишенными каких-либо эмоций, словно взвешивал цену королевской жизни.
— Чего ты хочешь? — спросил Генрих.
— Свободы.
— Свободы? — Король поморщился, услышав, как мальчик произнес это слово со странным акцентом.
Тот кивнул, и его глаза ярко блеснули в темноте. Эти глаза принадлежали не ребенку, они принадлежали демону, который побывал в аду.
Лицо мальчика распухло и почернело от побоев, разбитые губы потрескались и запеклись, кожа на шее кровоточила, как будто он носил железный ошейник, который постоянно старался снять с себя. Взглянув вниз, Генрих увидел такие же отметины на его обоих запястьях. Да, у кого-то была привычка держать ребенка на цепи как животное, и он приобрел привычку бороться с кандалами.
Когда он заговорил, его слова поразили Генриха еще сильнее, чем его измученный вид.
— Если ты дашь мне свободу, я буду верен тебе до конца своей жизни.
Если бы эти слова исходили от кого-нибудь другого, Генрих рассмеялся бы, но в этом ребенке было что-то, убедившее короля, что принять от этого мальчика заверение в верности — это поступок и что, однажды высказанное, оно на самом деле драгоценно.
— А если я скажу «нет»?
— Я тебя убью.
— Если ты это сделаешь, моя охрана схватит тебя и убьет.