По субботам
Шрифт:
"Только подойду и спрошу: скучает он по мне или нет...
– подумала она.
– Любопытно: скучает или нет..."
Она подошла к нему сзади, тронула за рукав полушубка и негромко сказала:
– Папа.
Он вздрогнул, обернулся и... Он взял в ладони ее лицо и, взволнованно и радостно вглядываясь в него, быстро сказал:
– Евочка, детка моя родная!.. Откуда ты
Но Евке важно было задать ему сейчас тот вопрос.
– Ты шкучаешь по мне?
– теплые отцовские ладони не выпускали ее мордочку, поэтому слова звучали смешно и шепеляво, как будто Евке было три года.
– Шкучаешь по мне?
Отец засмеялся, сказал:
– Скучаю, конечно, детка моя.
– Он отошел чуть-чуть назад.
– Как ты вытянулась! Какая ты стала хорошенькая! Повернись. Тебе мало это пальто. На днях купим новое...
Он говорил, быстро перебивая себя, смеясь и жадно дыша на озябшие Евкины руки.
– А я был у тебя три раза, но не застал.
– Я не живу дома, - улыбаясь и разглядывая его, сказала она.
– Я живу уже полгода у маминой тети. Тетя Соня, помнишь? Я не могла больше жить одна в пустой квартире, это очень тяжело. Ты спешишь куда-то?
– Что ты!
– сказал он.
– Мы не виделись полгода... Я так рад, что встретил тебя!
– А я с репетиции. Помнишь, я тебе говорила, что играю в оркестре? Не помнишь... Если ты не слишком торопишься, сядем в том скверике на скамейку... Там хорошие скамейки...
– Да, да, конечно...
– сказал отец.
Они сели. Отец достал пачку сигарет, закурил.
– Ты куришь?
– улыбнувшись, заметила Евка.
– Удивительно. Не поддаться соблазну в юности и начать курить в сорок лет...
– Эта тетя Соня к тебе хорошо относится?
– Она по-своему ко мне привязана. А я нет. Ты же знаешь, я человек без привязанностей...
– Мама пишет?
– осторожно спросил он, глядя в сторону. А Евка смотрела прямо ему в лицо, улыбаясь и вглядываясь в морщинки у глаз. Вблизи отец не казался таким молодым... Она смотрела на свернутую трубочкой, торчащую из кармана газету, и ей было хорошо и спокойно, как в детстве, когда все
– Мама пишет, шлет деньги, зовет к себе, в общем, делает все, что в таких случаях полагается делать... Но я не поеду, я не нужна ей...
– Евка вдруг вспомнила Акундина и спокойно сказала: - Мама в расстроенных чувствах, ты же знаешь... Она второй год в расстроенных чувствах... Она тебя любила больше, чем меня, наверное, поэтому уехала, когда ты... ушел...
– Маму не надо осуждать, Евочка, - так же осторожно сказал отец.
– Ни в коем случае...
– подтвердила она.
– Я не судья, папа. Да и бесполезно осуждать женщину, которая может два года жить вдали от своего ребенка. Это уже бесполезно... Я ни к кому не привязана, поэтому не имею права осуждать ни маму, ни тебя.
– Она помолчала.
– Я только давно хотела спросить тебя, папа... Я понимаю, что любовь к женщине может пройти... Но мне всегда казалось, что любовь к своему ребенку, во всяком случае пока он жив, - чувство непреходящее. Разве это не так? Ты можешь расценивать это как простое любопытство. Простое любопытство, потому что, видишь, мне уже не больно говорить об этом, я говорю спокойно, как говорят о давно умершем близком человеке. Единственно, что бывает больно по вечерам, - это то, что я совсем одна...
– Евочка... я... я замотался совсем...
– забормотал отец.
– С семьей, с квартирой... Я же предлагал тебе жить с нами, ты отказалась...
– Я не судья, папа, - мягко улыбаясь, повторила
Евка. Она протянула руку к его лицу и провела мизинцем по левой полоске усов.
– Кто-то изобрел прекрасную формулу - "Жизнь - сложная штука". Это замечательный щит для всех от всего на свете. "Жизнь - сложная штука" - и баста! Как объяснение и оправдание всех ошибок в мире. А я не судья, чтобы осуждать, и не Христос, чтобы прощать. Я, папа, просто равнодушный человек...
Отец оторвал наконец взгляд от снега и задумчиво и горько посмотрел на нее.
– Ты стала совсем взрослой.
Евка вздохнула и удивилась про себя своему спокойствию.
1973