Победивший платит
Шрифт:
– Но чтобы не утруждать вас вещами, которые вам явно непонятны, - неожиданно точно оценив мою реакцию, язвит он, - подкину вам простое объяснение: устал с дороги.
И, прежде чем я успеваю посмеяться над несообразностью повода и длины спора, он делает шаг навстречу, в прямом смысле тоже.
Удивительно нелогичное существо, не знающее даже о существовании ионных полотенец. И любопытное.
– Удовлетворите мое любопытство: на кой черт я вам там внизу?
– интересуется он, оставляя за собой мокрые следы.
"Потому что я тоже любопытен", - хотелось бы ответить.
– "Потому
Потому что ты сбиваешь с толку и пугаешь, и я испуган собственным страхом.
И вместо того, чтобы сказать правду, я отвечаю, как должно. Как меня учили. Можно, блаженствуя, грызть печенье в постели, валяясь с книгой, но, сыт ты или голоден, за трапезой собирается вся семья. Обычай, благословенный и положенный, обычай правильный, пусть иногда неудобный, но если не будет правил - кем мы станем? Вот такими парнями, как этот, нервно отнекивающийся от предстоящего разговора. Боящийся чужих взглядов, воспринимающий дом своего мужа как потенциальную тюрьму. Между нами говоря, он вполне прав, но я не хочу быть тюремщиком, и тем более - по отношению к собственной родне, пусть весьма нестандартной.
– Из всей семьи, - успокаивающе объясняю я, - в доме сейчас нас двое, вам не придется выдерживать взгляды и шепотки. Эрик, заканчивайте этот цирк и спускайтесь - я уже, право, устал вас уговаривать.
Не удержался от упрека. Сколько можно длить это смехотворство, он молод, но не глуп, это видно сразу, и совсем не похож на кокетку.
– Действительно, цирк, - соглашается он, но радости в этом согласии немного: слишком много злости, чистой и неприкрытой.
– Вот вы, а вот я. Чтобы поговорить, вам непременно нужно повязать на шею салфетку, а меня заставить еще раз промаршировать по этим чертовым ступенькам? Если вы не постеснялись вторгнуться в мои комнаты, что за необъяснимая скромность мешает вам говорить сейчас? И кстати, прежде чем фамильярно звать меня по имени, не могли бы вы по всей форме представиться?
Выпалить такое количество претензий, не преступив формальной вежливости - особое умение; но его следующая фраза едва не заставляет меня засмеяться:
– Ловите момент. В таком добром расположении духа я долго не пробуду.
Он в добром расположении духа. Вот этот взрыв злобы, щедро приправленной смущением - то, как он представляет себе таковое. Дикие гены, дикий оскал, и представления тоже дикие. Я пожалел бы его, не будь уверен в том, что звери не знают жалости и не понимают ее.
– Видите ли, я предпочитаю разговаривать с одетыми людьми, и не в ванной, - замечаю. Тонко расшитое покрывало, используемое им вместо полотенца, приоткрывает впечатляющую коллекцию шрамов. Словно намеренно обзаводился.
Привычка собираться быстро - тоже явный след войны, как и выбор одежды: совершенно чудовищный, с любой из точек зрения, военизированный комплект. Приходится напомнить себе о том, что добиться всего и сразу - затея невозможная и глупая.
С перемещениями в пространстве у него хуже, чем с решимостью. То есть настолько хуже, что я вообще не понимаю, как он ухитряется шевелиться, не кривясь на каждом
– Ваша медицинская карта сохранилась?
– хуже нет, говорить о болезнях за столом. Он эту точку зрения не разделяет либо незнаком с ней.
– Вам не терпится меня допросить?
– язвит, сбиваясь с шага. Военные реалии оказываются сильнее самосохранения, и, судя по внезапно плеснувшей в лицо боли, сдержать вскрик ему стоит серьезных усилий. А мне тех же усилий стоит не подхватить его под локоть. Всегда неприятно видеть, как падает чужая гордыня, разбиваясь о ступени, пусть даже эти ступени устланы коврами.
– Я приглашу к вам врача, - ставлю в известность и обнадеживаю разом. Когда известно, что боль закончится, ее легче терпеть.
– Вам требуется адекватная терапия. Возможно, операция.
Садимся за стол. Он молчит, как зашитый, тщательно избегает называть меня по имени - если ему вообще известно имя, в чем я уже сомневаюсь. Спокойствия сей факт не прибавляет, потому что я не могу понять: как он ухитрился заключить брачный контракт, абсолютно ничего не зная о семье, в которую входит. Как Хисока ему позволил? Кому принадлежала эта дикая идея?
– Меня зовут Иллуми. Иллуми Эйри, Старший клана Эйри, - представляюсь, устав от мрачной тишины.
Он повторяет, пробуя на вкус, явно собирается с мыслями. А потом сообщает мне нечто такое, от чего у меня брови ползут на затылок. Я же вижу, что каждый шаг ему причиняет пусть не нестерпимые, но явные страдания. Но он наотрез отказывается от врача лишь потому, что тот - цетагандиец. В родичи мне определенно достался сумасшедший, и это сумасшествие заразно, потому что я сначала пытаюсь его переубедить, и лишь потом поступаю, как и положено старшему рода: ставлю в известность. Паралитиков в моем доме не будет, мазохизм, если таковой ему присущ, может быть удовлетворен меньшими мерами, и на человека, желающего смерти, он не похож, как и на совершеннейшего дикаря, не умеющего пользоваться столовыми приборами в отличных от боевых целях.
– Если вы это успели забыть, я - барраярец, - говорит он внезапно, отставив тарелку и подавшись вперед почти угрожающе.
– Ваш враг, - напоминает.
– Вы можете считать меня своей родней благодаря какой-то юридической дурости, но это не отменяет данного факта. Не стоит дальше продолжать комедию с семейными ужинами вдвоем.
Я чувствую, как комедия плавно перерастает в театр абсурда.
– Мой брат тоже был цетагандийцем, - напоминаю я, - и, известие о вашей женитьбе стало для меня полнейшей неожиданностью, не самой приятной притом. Не примите на свой счет, вас я не знаю совершенно.
И снова мне приходится, скажем мягко, удивляться. Он не желает говорить о Хисоке, он не желал ехать сюда, и простое упоминание о браке заставляет его кривить рот. Но мне приходится настаивать, черт побери, я уже ничего не понимаю. Это странный брак, так скажет каждый; немного найдется семей, в которых младший женится скоропалительно, без разрешения, на вражеском офицере и дикаре, но еще меньше - семей, в которых дикарь выглядит так, словно его загнали в благородный род под оружейным дулом. И разговор получается скомканным и рваным: попытки объяснить мое недоумение теряют в убедительности из-за подозрений, терзающих ум.