Побег из Араманта
Шрифт:
– Мампо! – крикнула она и швырнула серебряный голос. В какое-то мгновение ока Мэсло Инч разгадал, что происходит. И ринулся ловить сокровище. Но мальчик успел первым.
– Отдай сейчас же, грязное отродье! – рявкнул мужчина самым что ни на есть устрашающим голосом, железными руками сжав хрупкого ребенка.
Их взгляды скрестились. И вдруг что-то стряслось в душе экзаменатора. Что-то, над чем он оказался не властен. Мужчина в белом коротко ахнул… В горле сделалось горячо, лицо запылало.
– Ты!..
Маленький пленник вырвался из цепких рук Инча и метнулся к Поющей башне, сжимая
Тут и толпа на арене услышала оркестр. Люди начали подниматься, вытягивать шеи: кто осмелился? В такой-то великий День! Бомен и Кестрель бились в руках городовых, с отчаянной надеждой глядя на своего друга, пока тот забирался на деревянный помост.
Давай, Мампо, давай!
Ловкий, как обезьянка, мальчик карабкался все выше. А дальше-то куда?
– Перемычка! – надрывалась Кесс – Щель в перемычке!
Музыка доносилась уже совсем отчетливо. Топали, топали, топали несметные ноги! Мампо лихорадочно шарил по ржавой перемычке башни.
Анно готов был отдать этому отважному ребенку остаток своей воли и сил.
Давай, Мампо, давай!
Аира Хаз следила за мальчиком, дрожа всем телом.
Давай, Мампо, давай!
Внезапно пальцы нашарили нужную выемку – чуть выше, чем ожидал Мампо. Серебряный голос легко скользнул внутрь; раздался негромкий упругий щелчок. И в тот же миг из-за колонн появились зары. Клинки их грозно сверкали на солнце, а с юных губ слетала знакомая песня:
– Убей, убей, убей, убей…
Поющая башня со скрипом повернулась на ветру. Кожаные черпаки поймали воздух, и тот устремился по трубам вниз. Серебряные рожки несмело вывели первую ноту.
Зары затряслись и словно окаменели. Так и застыли с улыбками на сияющих лицах, с воздетыми мечами в руках. А люди по всей арене стали поеживаться, будто от озноба.
Послышалась вторая нота – высокая, нежная, безумно трогательная. Поющая башня еще раз крутнулась на ветру. Мотив невесомо взмыл к облакам и плавно снизился до глубокого гула. Но вот рожки пропели высочайшую ноту, чистую, как трели небесной птицы, как журчание хрустального родника. А звуки все росли, набирали силу и, казалось, обретали неодолимую власть над мраморными террасами, над крутыми трибунами и, наконец, над целым городом. Городовые, державшие Бомена и Кестрель, ослабили хватку. Экзаменуемые изумленно смотрели на свои бумаги, семьи недоуменно переглядывались.
Анно Хаз покинул ненавистную парту. Аира Хаз сбежала с Серой трибуны. Крошка Пинпин выбралась из-под нижней скамьи и затопала к любимым близнецам, заливаясь радостным смехом. А башня все пела, глубже и глубже проникая в сердца людей, и те начинали меняться.
– Что мы здесь делаем? – изумленно спрашивали друг друга главы семейств.
Один даже взял бумаги с парты, разорвал их на мелкие клочья и подбросил над головой. Прочие стали делать то же самое, хохоча и радуясь, как Пинпин. В воздухе закружила настоящая белая метель. На трибунах люди кинулись обниматься, не обращая внимания на цвет одежды. В серое море устремились коричневые потоки, оранжевые перемешались с алыми.
Услышав у себя в башне новую, прекрасную
А тем временем на арене Аира пробивалась через толпу горожан, которые менялись разноцветными деталями одежды и сами весело удивлялись незнакомым сочетаниям. Наконец пророчица увидела Анно, идущего к ней с распростертыми объятиями. Добравшись до среднего круга, мама подхватила Пинпин, прижала к себе и осыпала поцелуями, а когда подняла глаза, перед нею стоял Бомен и радостно протягивал руки. Спустя мгновение к родным присоединилась Кестрель, и подошедший отец заключил всех в объятия, а по его добрым щекам побежали ручьи слез. Тогда и Аира впервые заплакала, не веря своему счастью.
– Мои храбрые пташки, – говорил Анно, горячо целуя семью. – Мои храбрые пташки вернулись.
Пинпин запрыгала и завозилась на руках у матери, не в силах выразить свой восторг.
– Люблю Бо! – выкрикивала она. – Люблю Кесс!
– О мои милые! – Аира еще раз прижала к себе детей. – Мои самые дорогие на свете!
Неподалеку, забытый ликующими горожанами, бывший Главный экзаменатор пробился к Мампо и рухнул на колени.
– Прости меня, – дрожащим голосом вымолвил он.
– Простить? За что? – удивился юный путешественник.
– Ты мой сын.
Несколько долгих мгновений мальчик потрясенно молчал. Потом застенчиво протянул руку. Экзаменатор пылко схватил ее и прижал к губам.
– Папа, – просто сказал Мампо, – а у меня теперь есть друзья.
По щекам Инча побежали слезы.
– Правда, мой мальчик? Правда, сынок?
– Хочешь, я вас познакомлю?
Бывший Главный экзаменатор кивнул, не в силах произнести ни слова. Мампо взял его за руку и отвел туда, где собралась семья Хазов.
– Кесс! Посмотри, я нашел своего папу.
Мэсло понурил голову: как он мог смотреть им в глаза?
– Ты уж за ним приглядывай, Мампо, – тихо произнес Анно и крепче обнял детей. – Знаешь, сколько нам, родителям, нужно вашей заботы?
Миновав двойные ряды беломраморных колонн, император остановился на верхней террасе и удивленно уставился на суматоху внизу. Мелодия Поющей башни плыла над Арамантом, и ее освобождающая сила вливалась в людей, как солнечное сияние после долгой зимы. Креот раскинул руки, блаженно улыбнулся и прокричал:
– Вот как надо! В городе должно быть шумно!
А юные зары, застывшие точно идолы, неожиданно принялись дряхлеть на глазах. Их прекрасные лица сморщились, кожа поблекла, горящие страстью глаза погрузились во мрак. Гордые спины ссутулились, а золотые локоны поседели, потускнели и начали выпадать. Годы пронеслись за минуты. Один за другим зары в корчах валились наземь и умирали. Время и разложение, так долго служившие им, теперь одолели своих хозяев. Плоть истлела и обратилась в прах, и ветер, певший в серебряных трубах башни, развеял его по улицам Араманта, по сточным канавам и зеленым садам, и вскоре единственным, что напоминало миру о неустрашимой армии заров, был длинный ряд желтых скелетов да острые клинки, ярко блестевшие на солнце.