Побег
Шрифт:
— Кудря! — окликнул он, превозмогая досаду.
Девчонка исчезла. Невозможно исчезнуть ни с того, ни с сего без следа и звука. И главное, без причины.
— Но ты это брось! — сказал он, надеясь поправить что-то угрозой.
Чирикали птицы, их порхающие невесомые голоса заполняли оставленную девочкой пустоту.
Тоскливый страх защемил сердце, пробуждая малодушное желание вычеркнуть Кудрю из памяти, будто ее никогда не было.
Он ступил назад по приметному в траве следу.
— Кудря! — дрожащий голос терялся среди редких чахлых сосенок.
Девочка лежала
— Нам нужно в Екшень, — смягчившимся голосом пытался втолковать Домаш, даже просительно. — Там ратники, они спасут наших. Знаешь, у них щиты и копья, у каждого меч. Целый полк. И со знаменем. И барабан. Там государь. Слышишь? Если государь в Екшене, он три полка приведет.
Кудря сидела, пока он держал ее за плечи, и ложилась снова, стоило отпустить. Она не отзывалась на слова и не замечала тычки. Нет, она не притворялась. Что-то такое с ней сделалось, отчего она лишилась чувств.
А, может, и ума, похолодел Домаш.
Он сказал, стараясь не выдавать отчаяния:
— Садись на закорки!
Он сразу почувствовал, как тяжело и мешкотно тащить ношу там, где только что торопился, припускаясь бегом. Каждое препятствие, поднявшийся корень, приходилось испытывать ногой. Мальчик не разгибал головы, а видел лишь мох, жесткую узкую траву и кустарники на два-три шага перед собой.
Вскоре он выбрался в сухой и просторный бор, за которым следовало искать сложенную из дикого камня ограду Екшеня. Глянув на солнце, Домаш уставился в землю и побрел, пересекая тени под углом. Ноги не проваливались в мох, не путались в корнях, стало полегче — только шишки да хворост, поросший редкими зелеными травинками. Не было надобности засматривать вперед и озираться по сторонам. Домаш не разгибался под тяжестью припавшей к спине девочки, ничего не различал вокруг и потому не вздрогнул, когда среди кустов бузины зачернело нечто зловещее.
Бдительный взгляд мог бы уловить в этом древесном дрязге торчащую, как обломанный сук, пясть… обглоданные пальцы прорастали возле безобразного гриба, который был ухом… Испуганный взгляд угадал бы в позеленевшем камне обросшую мхом спину. И вдруг — остекленелый глаз, вывернутая стопа с мозолистой белесой подошвой. И в этом месиве тел, узловатых лап — дубина и перевязанный ремнями булыжник. Оцепенелый ком, гадючье кубло не живых и не мертвых чудовищ — мертвые не принимают таких вычурных, судорожных положений, а живые не способны на полную одеревенелую неподвижность.
— О! — слабо охнула Кудря. — Что это?! Домаш!
— Молчи! — огрызнулся мальчишка, не поднимая жаркого лица. — Молчи, а то брошу!
Кудря зажмурилась. Оскаленные зубы сверкнули в зелени… И окоченелый, полный мертвящего ужаса лес пропустил детей. Водянистые глаза в складке морщинистых век провожали их плотоядным взглядом, пока согнувшийся под ношей Домаш не потерялся меж сосен.
В недоумении сторожевые
Едулопы все еще тщились разрешить загадку, когда Домаш вышел к ограде замка и нашел тропу.
— Сама пойдешь? — спросил он девочку, но Кудря не отозвалась, хотя, похоже, и поняла — если судить по тому, как крепко обхватила его ручонками. — За оградой брошу! — сурово пообещал Домаш и встряхнул девчонку, подкинув ее на своей спине повыше.
Он не бросил ее и за оградой. Нечищеная дорожка меж толстенных дуплистых вязов вывела детей к безлюдному замку, на задний двор, посреди которого высился отмеченный теремком колодец. Где-то мерещились голоса. Сказочным видением явилась и промелькнула волшебница… или княгиня — золотом блистали ее широкие в подоле одежды, пламенеющая волна поднималась над гордо поставленной головой.
Если Домаш не вовсе оторопел, то потому лишь, что изнемогал от усталости. Он даже как-то и не особенно удивился — принял явление волшебницы к сведению, как обстоятельство, по-видимому, благоприятное. Житейская сметка подсказывала ему, однако, что за волшебницей гоняться не следует, а лучше держать к конюшне, где надо отыскать таткиного братана. Если что и можно было себе позволить, так это ненадолго остановиться, чтобы глянуть в зев двери, который поглотил золотое сияние.
Но даже беглого взгляда из-под смоченных потом бровей хватило мальчику, чтобы заметить недалеко от входа белеющего под сенью плюща человека. Крестьянская рубаха его и порты внушали доверие. Домаш выпустил девочку, пошатнувшись от облегчения.
— Дедушка! — позвал он с почтительного расстояния.
Неловко подогнув ногу, желтый от старости дед, лысый, но с сивыми лохмами за ушами, глядел невидящими глазами. Казалось, он презрительно щурится.
— Дедушка! — повторил Домаш, подступая ближе, и толкнул старика в плечо.
А тот словно и ждал прикосновения, чтобы, довершая насмешку, свалиться. Прислонившаяся к стене голова скользнула, дед накренился и ткнулся щекой в землю. Глаза его не закрылись.
Оглянувшись в ознобе, Домаш почуял, что и замок вымер, как заколдованный. Все застыло под нежизненным солнцем. Витают невнятные, никому не принадлежащие голоса.
— Бежим! — выпалил Домаш свистящим полушепотом. Кудря, все еще вялая, оклемалась уже настолько, что готова была бежать и прятаться. Ничего другого она бы и не могла понять, кроме как бежать и прятаться.
Рванувшись, Домаш наскочил на расправленный широко подол и плюхнулся в благоухающий шелк.
Зимка не испугалась, потому что заметила детей прежде, чем шальной мальчишка боднул ее в ноги. Она ухватила негодника за вихор.
— Тетенька, тетенька! — задыхаясь, залепетал мальчишка. — Великая госпожа! Там дедушка мертвый смотрит.