Побег

Венкстерн Наталия Алексеевна

В один миг был отодвинут сундук, открыта дверца подполья, и оба беглеца провалились в темную сырую дыру. Бабка задвинула лавку на прежнее место и кряхтя улеглась. Тотчас раздался стук в дверь.

— Кто там?

— Отворяй!

— Да кто такие?

— Отворяй! Не то избу разнесем!

— Обуться-то

дайте.

Когда Марьюшка с непроницаемым видом отворила дверь, перед ней оказалась целая толпа людей. Ермил впереди всех готов уж был ломать дверь.

— Чего вам?

Лица заглядывали в избу, обшаривали ее глазами — все было пусто, измятая бабкина постель свидетельствовала о прерванном сне хозяйки.

— Никого ты не видала, старуха.

— А кого, батюшка, видать-то? Кто ко мне забредет, у меня взять нечего.

— Одна ты?

— Одна, милые, заходите коль надо что.

— Айда, братцы! — крикнул Ермил, — идем дальше, все равно не уйдут от нас.

Старуха вышла вслед за толпой на крыльцо и, провожая их, приговаривала спокойно:

— Не уйдут, не уйдут. Где уйти?

* * *

Дни и недели длились, делавшиеся все более рьяными, поиски князя и Кулибина. Подняли на ноги всю губернию, обещали награду тому, кто выдаст им беглецов. Раздражала обоих смелость, с какой был совершен побег, и все больше и больше разгорались их ненависть и соперничество в этой бесплодной охоте. Беглецы, как в воду канули. Никто не встретил их на много верст кругом. Где они могли быть?

Между тем бобылка Марьюшка продолжала жить попрежнему, одна в своей избушке, только чаще стала выходить посидеть на завалинке, прося у проходящих соседей хлебушка, картошки.

— Одна, — говорила она, — радость на старости лет пожевать чего-нибудь.

И ей подавали, подсмеивались над ней, говоря,

что смерть забыла ее.

В холодном крошечном подполье Марьюшкиной избы томились бледные, исхудавшие Ефимка и Федосьюшка: только ночью выпускала их старуха в комнату, где они могли размять затекшие члены, вздохнуть иным воздухом.

Старуха говорила:

— Потерпите, ребятки, потерпите. Поищут да и бросят, тогда вам путь, как вольному ветру, на все четыре стороны.

И они терпели и рады были терпеть, не зная, как и благодарить свою спасительницу.

* * *

Только с наступлением осени, когда окончательно прекратились поиски отчаявшихся помещиков, Марьюшка в темную ночь выпустила своих пленников на волю. С одной стороны темнела Волга с казавшимся мрачным нависшим противоположным берегом, с другой— расстилались безвестные дали степей. Туда на восток, в далекую Сибирь, где можно было найти приют в непроходимой чаще лесов, где скрывался обиженный бродячий люд, держали путь Федосьюшка и Ефимка.

Они были истомлены, замучены, но радость и надежда не покидали их. Что могло быть страшного для них в лишениях и трудах, раз они были обладателями величайшего человеческого блага — свободы.

* * *

— Ну, касатики, — сказала Марьюшка на прощание. — Живите долго да свободно. Путь долог, да силушки много в вас. Дойдете.

— Дойдем, бабушка! Только тебя-то оставлять жалко.

— Чего жалеть? Я с господами счеты свои свела. Хоть вас из когтей ихних вырвала. Теперь и помирать можно.