Починить Гановера
Шрифт:
— Плевать, — рычит Блейк. — Почини его.
Скалы, окружающие деревню, довольно низкие, как плечи поникшего гиганта, и заляпаны птичьим пометом. Потеки помета и булыжники белыми венами разделяют темно-зеленую растительность Толстые, словно закованные в чешуйчатую броню, ящерицы шныряют в кустах. Здесь же находят убежище крошечные птички, чьи пронзительные черные глазки смотрят из теней. И стоит запах, чем-то на поминающий мятный. Чуть ниже — бухта, где Шайвер нашел Гановера.
Мы с Ребеккой идем туда, за деревню, достаточно далеко, чтобы нас не увидели,
— Блейк окончательно озверел. У него настоящая паранойя, — сообщаю я. — Ревнует. И обещает прогнать меня из деревни, если не по чиню Гановера.
— В таком случае почини Гановера, — советует Ребекка.
Мы держимся за руки. Ее ладонь — в моей, теплая и потная. Каждая минута, которую я провожу с ней, ощущается как нечто незаработанное, неожиданное, то, чего никак нельзя потерять. И все же что-то во мне восстает. Очень уж утомительно постоянно доказывать свою значимость в глазах деревенской общины.
— Я могу это сделать. Знаю, что могу. Но..
— Блейк не сумеет изгнать тебя без поддержки Совета, — перебивает леди Солт.
Именно леди Солт: властный тон, холодный блеск глаз.
— Но он может сильно осложнить твою жизнь, если дашь ему по вод, — продолжает она.
Пауза. Пожатие ее руки становится крепче.
— Он в трауре. И из-за этого не в себе. Но мы нуждаемся в нем Нуждаемся в прежнем Блейке.
Меня скручивает острая боль. И не отпускает, пока я гадаю, что она хочет этим сказать. По сути она права: Блейк вел Сэндхейвн через скверные и хорошие времена, принимал непростые решения, заботился о деревне.
Иногда, однако, лидерства бывает недостаточно. А если все, что нам действительно необходимо — инстинкт самосохранения? Способность ощущать страх?
И пока мы идем назад, меня мучит один вопрос: а вдруг Блейк прав насчет меня?
Поэтому я принимаюсь за Гановера всерьез. Есть в нем некое сложное равновесие, которым я восхищаюсь. Люди считают, что техника — практическое применение науки, и, возможно, правы, если вы что-то конструируете или собираете. Но когда чините механизм с неизвестным вам принципом действия, скажем, ремонтируете Гановера, не имея доступа к схемам и документации, приходится действовать на ощупь, а сами вы становитесь кем-то вроде детектива. Разыскиваете улики и доказательства: цилиндры вставляются в отверстия в листах стали, потом становятся на место, в прорези, которые ведут к проводам, и все вместе приводит к пониманию общего принципа.
Для того чтобы добиться этого, придется прекратить действовать наугад. И хотя Шайвер по-прежнему помогает мне из-под палки, нам удается начать систематическую разборку Гановера. Я записываю, где находилась каждая снятая деталь и должна ли, по моему мнению, вернуться на прежнее место, или же она сместилась во время аварии, приведшей к «гибели» Гановера, и следует понять ее истинное предназначение. Отмечаю отсутствие определенных деталей. Завожу на каждую бирку, где дано ее подробное описание. Я помню, что Гановера сделали похожим на человека, и следовательно, его внутренности примерно соответствуют внутренностям человека, по форме или функциям.
Шайвер осматривает разложенные на столе блестящие детали и замечает:
— Они выглядят совсем иначе, когда вынуты из него.
Совершенно другие, когда их почистишь и смажешь свежим рыбьим жиром. Проникающий сквозь стекла солнечный свет словно зажигает их огнем. Когда-то отшлифованная поверхность Гановера теперь покрыта зеленой, голубой и ржаво-красной патиной. Мир становится радужным.
Когда мы снимаем щиток, прикрывающий голову Гановера, обнажаются тысячи проводов, часовых шестеренок, обнаруживаются какие-то непонятные жидкости, так что даже Шайвер больше не считает его статуей.
— Для чего нужна подобная машина? — удивляется он, редко в девший что-то более сложное, чем молоток или часы,
— Думаю, она делает все, что пожелает, — смеюсь я.
К этому моменту я уже совершил несколько мысленных логических скачков. Принял решения, которые нельзя посчитать рациональными, но их несомненная правильность разбудила во мне сознание абсолютной неоспоримости творчества. Это чувство одновременно подстегивает и ужасает меня.
Через много лет после того, как моя страна стала Империей, я решил сбежать. И все же я мог остаться, даже зная, что сотворил. В это заключается трагедия повседневной жизни: ты не способен верно оценить себя.
Даже после шести лет пребывания в Сэндхейвне, которые заставили Прошлое уйти в прошлое, я все еще вижу кошмары: сверкающие воздушные корабли, стройные ряды воздушных кораблей. Обычно я просыпаюсь с воплем, очнувшись от того, что когда-то было блаженным сном, и вижу рядом леди Солт и Ребекку, всегда готовых утешить меня.
Заслужил ли я это утешение?
В тот момент, когда Гановер оживает, Шайвер как раз стоит рядом со мной. Я неделю бился над тем, чтобы смастерить недостающие части и провода из подручного материала. Экспериментировал с сотня ми различных способов соединений. Определил даже независимый источник питания Гановера и перезарядил с помощью заводящегося вручную генератора.
Леди Солт вышла вместе с флотилией на первую в этом сезоне рыбную ловлю, и деревня опустела. Даже Блейк отправился с ней не забыв на прощание пригрозить мне. Если улов опять окажется скудным, для меня вечер пройдет не лучше, чем утро.
— Это искра? — внезапно спрашивает Шайвер. Искра?!
— Где?
Я только что в очередной, возможно двадцатый, раз собрал Гано вера и намеревался сделать небольшой перерыв. Просто сесть и выкурить самокрутку: благодарность от загадочных людей с гор.
— В его… глазах, — лепечет Шайвер, мгновенно бледнея и отскакивая от Гановера с таким видом, словно произошло нечто чудовищное, хотя именно этого мы добивались.
Именно его поведение воскрешает бурю воспоминаний о том давнем дне, когда из гигантского железного пузыря вырвался пар и брезент надулся, превращаясь в шар, и в этот момент я достиг всего, чего мог желать в своей прежней жизни. Это ощущение сродни наркотику — я хочу испытывать его снова и снова, но теперь оно отдает сладостной горечью: есть за что цепляться… или отбросить навсегда.