Почти 70
Шрифт:
Мои мысли рассеялись, когда я увидел, что отца на носилках грузят в машину. Все делалось очень быстро, а это значило, что он еще жив и они смогут его спасти. Мысли о похоронах показались мне предательскими, я возненавидел себя на несколько секунд. Мама подбежала к нам и сказала:
— Все будет хорошо, обещаю. Оставайтесь дома, я позвоню с больницы.
Она поцеловала нас и запрыгнула в скорую помощь.
Я посмотрел на Чайку, он не проронил ни слова, словно забыл, как говорить. Скорая включила сирену и рванула так быстро, что скрылась
— Они поссорились из-за меня, — еле слышно произнес Чайка, — это я виноват.
Я не стал его успокаивать, все казалось мне таким нереальным, таким неестественным и неправдоподобным, как сон.
.
— Давай покурим, — сказал Чайка, поднимая с пола в мастерской отцовский красный «Винстон».
Я не курил, но тогда мне казалось, что можно, что это даже необходимо. И пока я размышлял над этим, Чайка уже затянулся и закашлялся. Я проделал то же самое и тоже закашлялся. Тогда я подумал о том, что никогда в жизни больше не возьму в рот сигарет.
— Как думаешь, все будет хорошо? — спросил я, не умело выдыхая горький дым.
Он молчал, Чайка нервничал. Он ходил туда-сюда по мастерской, то и делая, что перекладывая всякие шестеренки, болты, гайки с места на место.
Но я сам знал, что все будет хорошо, потому что все плохое всегда случается с кем-то другим, это не может произойти с нами. Я вышел на улицу, на свежий воздух.
«Да все будет отлично, по-другому просто быть не может», говорил я про себя. Сидел на бордюре возле нашего двора и смотрел в сторону, куда уехала скорая. Как в дешевом фильме.
Мы уже сидели в комнате, смотрели совершенно несмешное комедийное шоу для отборных дегенератов, и просто ждали звонка. Телефон лежал рядом. Он не хотел издавать ни звука, словно он — вернувшийся из Германии советский пленник, а мы — главные следователи, но этот телефон оказался настоящим крепким орешком. Я все время смотрел на него, даже не обращая внимания на ящик.
Казалось, телефон вот-вот зазвонит.
— Отец умер, — говорит мама совершенно спокойным голосом, — во всем виноваты вы.
— Мамочка, ты чего? Что случиииииииилось?
— Ничего. Он просто умер, понимаешь? Скончался.
— Ну ладно, — сказал я, — давай, пока.
Но телефон лежит там, где и лежал все время.
Чайка берет трубку и говорит:
Алло? А! Ну что там, мам?
Ага, ну хорошо тогда.
Он кладет телефон на стол, достает с кармана свою бабочку и режет себе запястье, глубоко вгоняя лезвие. Кровь хлыщет на штаны, на диван, оставляя красные, почти черные пятна. Но лицо его никак не меняется, он все так же смотрит дурацкое шоу
Но телефон остается на прежнем месте.
Чайка переключает идиотскую передачу на еще более идиотский сериал.
А потом телефон действительно зазвонил. И Чайка тут же схватил трубку:
— Алло? — почти что шепотом проговорил он.
Я не слышал, что говорили на другой стороне провода, я просто смотрел на лицо Чайки, надеясь узнать все по его эмоциям.
— А когда нам можно будет приехать?
На его лице появились еле заметные очертания улыбки.
— Ничего себе. А как он сейчас?
Значит, все хорошо. Мама не кричит, иначе я бы слышал ее даже сюда, а еще это значит, что с отцом все в порядке, если Ч. спрашивает как он там.
Теперь улыбнулся и я.
— Хорошо, мам. Звони если что. А отцу говори, чтобы скорее поправлялся.
Он положил трубку обратно на стол, потом подошел к шкафчику возле телевизора, достал оттуда отцовский револьвер и сказал, приставляя дуло к виску:
— Это я во всем виноват.
Но ведь все было хорошо. Поэтому револьвер так и остался лежать там, где и должен. Если бы он вообще существовал, конечно.
— У отца был сердечный приступ, но мама говорит, что с ним все будет нормально.
— Серьезно?
— Ага, — говорит он, широко улыбаясь, — но мама еще побудет с ним некоторое время.
— Так это же здорово, реально здорово! — крикнул я, вскочив с кровати.
— Да, дружище.
В больнице пахло так, как пахнет во всех больницах — ужасно. Мы с Чайкой сидели в холле и ждали, пока к нам подойдет мама и отведет к отцу в палату.
— Интересно, сколько людей здесь уже умерло, скажем, за последние лет 10? — спросил Чайка скорее сам у себя.
— Наверно, наберется огромная куча. — ответил я.
— Это точно. Может, мы вот сейчас с тобой болтаем, а где-то в какой-нибудь палате умирает какой-нибудь мужик.
Может, так оно и есть, подумал я.
— Вот он уже получает первый разряд этой штуковиной, как ее…а! Дефибриллятором! И все равно продолжает умирать.
— Можешь написать об этом историю, — сказал я.
— О чем именно? О том, как умирает какой-то мужик? Так каждая вторая книга об этом и написана. Потому что остальные — про то, как умирает какая-то баба.
— Ну, — говорю я, — ты можешь быть оригинальнее. Напиши от лица мухи, например, которая летает в той самой палате, где умирает какой-то мужик.
Чайка задумался. Но не успел ничего ответить, потому как пришла мама и принялась нас душить в своих крепких объятиях.
— Ну, скорее пойдем, мальчики! — сказала она, расцеловав нас обоих.
Я схватил свой рюкзак и последовал за мамой, Чайка плелся за мной, видимо, все еще думая про того умирающего от — рака, туберкулеза, пневмонии, заражения крови, от скуки — мужика, в комнате которого летает какая-то муха и наблюдает за всем этим.