Под капельницей

Валеев Марат Хасанович

Но вот хирург вернулся, что-то скомандовал ассистентке, она склонилась надо мной и сказала, что сейчас меня введут в лекарственный сон, и все будет хорошо. Она уколола меня в вену, и я заснуть не заснул, а как бы поплыл. И сквозь этот полусон снова почувствовал легкие уколы боли в сердце, но такие… совсем легкие, что можно было не обращать на них внимания и продолжать дремать. А вскоре я расслышал веселый голос хирурга:

– Ну вот и все, поздравляю: у нас получилось!

6

Я не стал расспрашивать хирурга, с какой же он такой сложностью встретился? Скорее всего, просвет

в артерии настолько сузился (ведь я после коронарографии я почти год дожидался своей квоты на операцию, и ситуация за это время в моем моторе могла кардинально измениться), что почти не было шансов пробиться сквозь это проблемное место для установления стента, и дело могло окончиться моим инфарктом здесь же, на столе.

Однако ребята сумели добиться благоприятного исхода операции, раздвинули стенки артерии и поставили стент. В результате сердце мое забилось ровнее, боль из него при ходьбе и прочих делах ушла, и я снова стал чувствовать себя полноценным человеком, за что низко кланяюсь оперировавшим меня медиками и всему персоналу кардио-хирургического отделения №1 Краснояркого федерального Кардиоцентра. В частности, хирурга, к.м.н. Дмитрия Столярова, врача-кардиолога Александру Болотову, ну и самого заведующего отделением, к.м.н. Дмитрия Шматова.

Домой они меня, правда, отпустили не сразу – сутки пришлось пролежать почти без движения, чтобы не дай Бог не открылось место прокола в артерии – частью в реанимации, остальные часы у себя в палате. Еще двое суток я пробыл под наблюдением врачей, и 4 марта 2012 года благополучно отбыл домой с приехавшими за мной женой и сыном. Так что праздник мы провели вместе.

Да, спросите вы, а что же японский гость? Был он, был! Уже дома, в новостной ленте я нашел сообщение об этом событии. Действительно, как раз в эти в Красноярском кардиоцентре с мастер-классом находился ведущий японский рентгенхирург с мировым именем профессор Тошийя Мурамацу, возглавляющий сердечно-сосудистый центр госпиталя Йокогамы.

Это ведь именно японцы придумали метод реканализации – то есть без большой операции, без остановки сердца открывать закрытый холестириновой бляшкой просвет коронарной артерии.

И японский профессор таки самолично провел за эти пару дней на сердцах выбранных ими восьмерых больных красноярцев операции по стентированию артерий.

Я, выходит, в этот список не попал. Да какая, собственно, разница? Это японское медицинское светило так и заявило, цитирую: «Я не ожидал увидеть в России такую клинику с самым современным оборудованием, грамотными врачами, которые владеют всеми необходимыми технологиями в сердечно-сосудистой хирургии. Приятно, что все врачи общались со мной на свободном английском языке».

Так что наши кардиологи - великолепные специалисты, это говорю вам я, лежавший у них на операционном столе и получивший необходимую помощь даже тогда, когда она казалась неосуществимой.

Ну а клизмы... А что клизмы? Это штука очень даже полезная!

Шрамы

– А это что у вас за шрамы? Что за операция была?

Идет утренний обход, и черноусый заведующий хирургическим отделением, в синем халате и синей же шапочке, внимательно рассматривает оголенный солидный живот крупного мужика, лежащего вторым от окна. На табличке, прикрепленной к спинке его кровати, мужик значится

как Владимир Петрович К. (пусть будет для краткости ВПК).

А на первой от окна койке, то есть рядом с ним, табличка обозначает присутствие на ней другого Владимир Петровича, только Ж. (ну, этот у нас будет, соответственно, ВПЖ). Но табличка есть, а ВПЖ нет.

А, вот он и идет, вернее ковыляет мелким гусиным шагом, слегка откинувшись назад, иначе пузырь живота заставит клюнуть его носом в пол. ВПЖ уже 66 лет, у него атеросклерозом поражены артерии и более мелкие сосуды конечностей, потому ему очень трудно передвигаться. Дальше будет еще хуже, хотя он и регулярно капается в больнице два раза в год. Потому что ВПЖ не хочется отказываться от курения, а это никотин спазмирует, схлопывает сосуды, и кровь плохо поступает к тканям. Здесь недалеко и до гангрены.

ВПЖ, сдерживая дыхание, чтобы врач не уловил запаха табака, пробирается к своей кровати и с пыхтеньем усаживается на нее.

– Так что это за шрамы? – повторяет свой вопрос врач.

– Ножевые ранения были. Пять штук, - нехотя говорит ВПК.

– Ясно, - резюмирует врач. Он профессионал, и узнав происхождение этих шрамов, теряет к ним всякий интерес. А вот я бы послушал, за что это моего сопалатника так издырявили.

Пощупав живот и вытирая руки протянутым ему медсестрой влажным полотенцем, врач говорит:

– Ну, вот и мы вам добавим шрамчик. Готовьтесь, завтра проопериуем.

ВПК угодил в нашу шестую палату (не ждите никаких аналогий с персонажами знаменитого чеховского рассказа – просто наша палата действительно шестая) с грыжей. Говорит, купили новую квартиру на Солнечном, перетаскивал мебель, тут она и вылезла.

Она и раньше была, но ВПК как-то управлялся с ней, укрощал грыжу бандажом, сам вправлял ее обратно, когда слишком выпячивалась. И продолжал бригадирствовать в своей строительной бригаде. Ему под шестьдесят, он ростом куда выше среднего и весит, по собственному признанию, 115 килограммов.

Врач между тем, оставаясь в этом же проходе между койками, повернулся теперь уже к ВПЖ.

– А вы что, Владимир Петрович, так и продолжаете курить? – укоризненно говорит он, пожимая руку ВПЖ (что означает – они хорошо знакомы).

– Да уже меньше, - конфузливо отвечает ВПЖ и отводит глаза.

Врач разочарованно машет рукой и делает пару шагов к соседней кровати. Всего в палате их восемь – я впервые лежу в больнице при таком скоплении народа в одном помещении. До этого как-то лежал в краевой клинической, в глазном центре, так там везде в палатах было максимум по пять человек. А здесь – целая толпа!

Больница эта старая, ей уже больше сотни лет, и уже не первый год идут разговоры о ее сносе и строительстве новой, но пока, похоже, не получается. И буквально сыплющаяся больница (ее перестали ремонтировать) продолжает исправно лечить больных.

– Это хорошая больница, - неожиданно заявил ВПК после обхода. – Тут к больным как к людям относятся. А вот я после того, как меня подрезали, в тыщекоечной полежал, так там полный отпад!

Я ловлю Владимира Петровича на слове и прошу его рассказать, за что и где его подрезали. ВПК, заметив, что на него с выжидающим любопытством смотрю не только я, а, считай, вся палата, прокашлялся и совершенно будничным голосом рассказал свою историю, от которой у меня буквально волосы зашевелились на голове.