Под солнцем горячим
Шрифт:
Он ничего не ответил, плюхнулся на парту, со злобой начал стаскивать тапочки. Не хотел ведь идти на физкультуру, так угораздило Серегу — позаботился!
В дверь заглянул Дроздик:
— Гусь, Виталий Павлович кличет.
— Катись ты! — закричал Гера и швырнул в него тапочками.
Дроздик исчез.
А Коноплева молча подобрала тапочки и положила их на парту около Гусельникова.
Но он не удостоил ее даже взглядом.
Муврикова виновата!
С физкультуры ребята пришли притихшие.
— Распек за тебя Виталий. А из-за чего, спрашивается? Посмеяться нельзя?
Серега же, проходя мимо, взял свои тапочки и вздохнул:
— Говорил — тренируйся.
Тоже мне — посочувствовал! Гера и ему ничего не ответил. Не прошла у него обида. И когда кончились уроки, вышел из класса один-одинешенек.
На улице было жарко. Южная погода, она такая: в феврале и то солнце припекает, в марте или в апреле кругом зелень и цветы, а сейчас уже май — можно сказать, настоящее лето! Гера любил бродить но цветущему городу, про который говорят, что это город-сад. Действительно, куда ни поверни — сады, скверы, вишневые деревья или высоченная, с ажурными листьями белая акация. Тополя понатыканы, как свечки. Идешь по такой улице, как в зеленом туннеле. И ни о чем можно не думать.
Только все равно думал сейчас Гера — думал о том, как позорно свалился два раза на физкультуре. И вдруг увидел впереди Муврикову!
Райка шла в красной кофточке и была не одна. Сбоку от нее — в желтой кофточке — вышагивала Файка Абрикосова. Низенькая, коротко подстриженная, словно нарочно взлохмаченная, она была ужасной модницей и кривлякой. От Мувриковой она не отходила ни на шаг. В классе сидят в разных углах, но на переменах, на улице и вообще повсюду их можно увидеть смеете. Файка во всем добровольно подчиняется Мувриковой.
Вот и сейчас она кивала и поддакивала, а Райка без передышки говорила. Гера не слышал ее голоса, но видел, как мотался черный «лошадиный хвост».
И нестерпимо захотелось подбежать и дернуть за этот «хвост»! Или — стукнуть Муврикову по спине. В конце концов, какое она имела право так говорить: «Что ты, Гусельников, выдумываешь?» Или: «Ха-ха-ха! Гусельников свалился с брусьев». Сама взлетела, а над ним смеется! Ну так получай!
И уже не видя перед собой ничего, кроме красной мувриковской спины, Гусельников ринулся вперед.
Ему не удалось подбежать незаметно. Абрикосова оглянулась, истошно закричала и припустила прочь. А Райка не растерялась: размахнулась и сама ударила Геру портфелем по голове. Он все-таки уцепился за ее «хвост». Тут вернулась Абрикосова и тоже вцепилась в Геру. Теперь приходилось обороняться с двух сторон. Он вертелся вьюном, но каждый посланный им удар возвращался на его голову дуплетом. И досталось бы ему, наверное, порядком, не прозвучи неожиданно над головой голос:
— Это еще что?
Сражение вмиг прекратилось, все его участники замерли с поднятыми кулаками и сумками. На тротуаре стоял высокий курчавый парень и улыбался. Гера, как взглянул на него, так сразу узнал: Семен Кипреев! Знаменитый в их школе девятиклассник, капитан туристской
А сейчас около него была… Гутька Коноплева. Та самая тихоня с рыжими ресницами, которую никто в пятом «А» не замечает. Но именно она, оказывается, уже знакома с Кипреем! И разглядывала Геру удивленными глазами, будто впервые его увидела.
Райка и Файка, конечно, обрадовались старшекласснику и подняли неимоверный гвалт, удерживая Гусельникова за курточку, будто в плен забрали.
— Все ясно, — сказал он и положил на Герино плечо руку. Девочки вмиг отстранились — поближе к Гуте. — Значит, договорились с тобой, — сказал Семен Кипреев Коноплевой. — Завтра принесу.
Гутька сказала чуть слышно: «Хорошо», и девочки пошли все вместе.
А Гера остался с Семеном. Не произнеся больше ни слова, Кипреев продолжал улыбаться. Гера попытался сбросить его тяжелую руку, но пальцы Семена сжались еще крепче.
Так-так-так… Что же он теперь сделает? Побьет? Не очень-то. Кругом народ. Стоит закричать, и длинноногому обидчику самому достанется: не приставай к маленьким. Но бить, как видно, Семен не собирался. Только улыбался ехидно. И, не отпуская Геру, молча двинулся по улице. Под мышкой — портфель с блестящими застежками-молниями. Остроносые ботинки начищены. Туристский значок блестит. Порядочный франт, должно быть. Или — как говорит Толстый Макс: пижон. Семен — пижон. В рифму.
Гера невольно улыбнулся.
— Радуешься? — мгновенно отметил Семен. — Правильно.
— Что — правильно? — не понял Гера.
— Так ловко ты с ними разделался. Это, брат, не фунт изюму: один на двоих. А с тремя справишься?
«Издевается», — подумал Гера.
Семен остановился — дошли до его дома. Крошечный домишко под черепичной крышей выглядывал из-за густых алычовых веток. Гере дальше шагать — до угловой пятиэтажки.
— Ну что ж, — вздохнул Семен, словно ему было жаль расставаться, — топай. Только зря ты, — добавил он, глядя в упор большими серыми глазами. — Ребят не можешь лупить, так на девчонках вымещаешь, да? — И, сняв с плеча руку, повернулся к своей калитке.
А Гера так и пристыл к тротуару. Глядел в спину Кипреева и не двигался. Попал-таки этот турист-чемпион в точку, попал! Так же оно и есть: боится Гусельников лезть к мальчишкам. Кулек-Малек больше всех виноват — навязался со своими тапочками. Или Толстый Макс — «бряк, бряк»! Но ни того ни другого Герка не тронул, а нашел на ком вымещать — Муврикова, видите ли, во всем виновата. Эх, Гусь, Гусь!
— Что с тобой? — забеспокоилась мама, едва сын переступил порог. — Заболел? — Она потрогала лоб, пробормотала: «Жар!» — и побежала в комнату за градусником, цокая по паркету каблуками. Она всегда ходит в туфлях на высоких каблуках. Даже дома.