Шрифт:
Глава 1
Я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить Лешку. Сидит, развалившись, ноги вытянул, глаза смыкаются. Еще чуть-чуть и захрапит. И это в самый разгар отцовской проповеди.
Закусываю губу, даю знак Антону, чтобы ткнул Лешку в бок. Не действует. Цокаю, и в этот же момент Антон еще раз ударяет братца. Тот вздрагивает. Хорошо, что не вскрикнул. Ноги подтягивает, спина выпрямляется. Сонными глазами косит то на меня, то на старшего брата. Он явно не в себе, что не удивительно. Насколько мне известно, Леша провел прошлую ночь в клубе со своими
Я качаю головой, когда наши взгляды скрещиваются. Младший братик изумленно моргает. Мол, что он сделал?! Я прикусываю губу вновь и киваю в сторону отца. Он как раз переходит к кульминации – важность семейного бизнеса для будущего поколения. Тема не нова, но чертовски страшит.
После того как отец загремел в больницу, вернулся он оттуда каким-то не таким. Нет, поболтать о важности нашего бизнеса он любил всегда, этого у папочки не отнять. А вот то, с каким напором и пламенем он разглагольствует сегодня – вот повод призадуматься и напрячься. Мало ли что ему в голову могло взбрести, пока пролеживал бока в кровати по решительным рекомендациям его лечащих врачей. Я, пожалуй, тот его ребенок, который больше всего интересовался состоянием отца, но даже мне непонятно, отчего папа так бледен сегодня, хотя вроде бы по заверениям его именитых лекарей, шел на поправку.
– Итак, дети мои! – произносит он, всплеснув руками. Я морщусь. Не в проповедники ли он собрался податься? Уж хорошо у него получается пугать и интриговать одновременно.
Братья тоже вздрагивают. Лешка часто моргает – видимо, наконец-то проснулся. Антон же хмурится, желваки ходуном ходят, значит, злится. Я всегда считала себя злодейкой в нашей семье, но как показала практика – мой первый младший братик тот еще геморрой. И только Лешка – дурак дураком, прям как в сказке, а роль старшего «брата» играю я.
– Я болен. Тяжело болен, – с прискорбием сообщает отец, тяжело выдыхая.
Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Судя по тому, что мне сообщил Вениамин Аристархович, наш семейный врач примерно два часа назад, отец вполне здоров, и если будет придерживаться графика, диет и эмоционального равновесия, то через месяц будет скакать как кузнечик. У отца, видимо, иное мнение. Ну что же, я слушаю. Братья, судя по их взглядам, брошенным на отца, тоже.
– Не помню, когда чувствовал себя так плохо, – щебечет папенька, закатывая глаза. – Не знаю, сколько времени мне отведено, но больше не хочу терять ни минуты!
Я сглатываю противно-кислый комок. У братьев лица вытягиваются. Ох, не нравится нам все это, совсем не нравится.
Отец, всплеснув руками, оседает на подушки, заботливо подбитые его помощником, который, кстати, стоит в сторонке и не выражает вообще никаких эмоций. Павлу Дмитриевичу отец доверяет всецело, зато я – нет. Он явно играет не нашем с братьями поле. Еще один чертов интриган в этом сумасшедшем доме.
– Поэтому я решил изменить завещание.
Теперь в лице вытягиваюсь и я. Хлопаю ресницами, едва не подскакиваю со стула и не хватаюсь за сердце. С таким успехом отец может отправить на больничную
Наследство. Как же я ненавижу это слово!
Складываю руки на колени, потными ладошками вниз. Надеюсь, никто не заметил моего испуга. Быть железной леди в этом доме сравнимо с чудом, потому что противостоять отцу у нас способен не каждый. Мне пока удавалось. Пока…
– И вот что я решил, – продолжает вещать отец, и голос его меняется. Начинает хрипеть, шелестеть, слабеть. Словно из него вытягивают душу, хотя в последнее не верится.
Если кто знает нашего дорогого папочку, то смело может заявить – у него нет души. Только холодный расчет, с которым он воспитывал и нас. Пожалуй, только Лешке повезло – большую часть своего детства он провел с матерью, которая бросила отца, не выдержав постоянного прессинга. Поэтому и вырос в нашей семье лоботряс и транжира.
– Все мое состояние получит тот из вас, кто обзаведется собственной семьей в ближайшее время, – с каким-то садистским восхищением сообщает он, улыбаясь. – И срок вам два месяца.
– Отец! Пап! – в унисон произносят братья, а я всего лишь могу открыть в безмолвном возмущении рот и тут же захлопнуть его, чтобы не оказаться слабачкой. Даже Антон ошарашен, хотя стойкости ему не занимать. Про Алешу молчу – наш дурачок всегда сначала говорит, потом думает. Он этим как раз и занимается, подскочив со стула и устремившись к отцу.
– Пап, что это за условия такие? – обиженно тянет братец. – Мы же…
– Сядь, сын! – рявкает отец, и даже я едва не подпрыгиваю, а Леша вытягивается как по струнке и семенит обратно. Антон не шевелится. Мы притихаем, почти не дышим, отец обводит комнату серьезным взглядом, и теперь-то я понимаю – не шутит старый черт. Ни фига не шутит. – Вы взрослые и самодостаточные, – продолжает он говорить, будто оправдываясь, хотя этого в его голосе не слышу. – Настолько самодостаточные, что ни черта не думаете о будущем нашей семьи.
Я прикусываю язык, потому что отчаянно желаю завопить противоположное – мы все силы и нервы бросили на семейный бизнес, ну, кроме Алексея. Он у нас не приспособлен к работе, только транжирить деньги умеет.
Отец качает головой, складывая руки на груди.
– Я стар и болен, мне осталось не так много времени, как вы все думаете.
Борюсь с желанием закатить глаза, посматриваю на братьев. У них то же самое на лицах. Не верят старику, но возразить боятся.
– А вы, мои дети, все еще не обзавелись собственными семьями, – а теперь вздыхает отец. – Я может хочу внуков нянчить, семейные праздники отмечать, когда вы всей гурьбой ко мне приедете.
Закатываю глаза. Отец, кажется, пока болел, сериалов мелодраматический пересмотрел, потому что иначе столь кардинальное изменение в его характере объяснить нечем. Перевожу взгляд на Антона – думает аналогично. У Алеши, судя по всему, иное мнение – отец чокнулся.
– Поэтому даю вам два месяца, тянуть незачем.
Леша открывает рот – хочет возмутиться, и я его даже понимаю. Ему «всего-то» двадцать шесть, гуляй да гуляй. Мы с Антоном чуть постарше, но и нам семьи не нужны. Правда, отцу плевать, о чем он и сообщает: