Под заветной печатью...
Шрифт:
ВВЕДЕНИЕ
«Заветная
У великого поэта была своя печатка (одно время это был перстень-«талисман»): ее хорошо знали близкие, родные, единомышленники. То, что предназначалось для них, то, что нельзя видеть коварному неприятелю, скреплялось печатью:
И под заветною печатью Прими опасные стихи…Опасные стихи задевали страшную, неумолимую силу — господствующую церковь. И она мстила… Да Пушкина разве одолеешь?
Поэтический образ заветной печати, конечно же, относится не только к одному талисману одного человека! Заветными были слова и строки, сказанные и сочиненные многими славными вольнодумцами до Пушкина. Целые заветные миры создали декабристы, Герцен, Толстой.
Нам, их потомкам, важно знать буквально все об этих людях. Ведь если писания их врагов — это пепел истории, то сочинения замечательных мыслителей, сама их жизнь — это яркое, неугасимое пламя.
Нам интересно, как уже при жизни лучших людей жар их огня выходил из-под заветных печатей и, сжигая одних, согревал других.
Нам необходимо познакомиться и с тем, что в прошлых веках не вышло на поверхность битвы, хотя и участвовало там незримо, потаенно.
Мы верим, что герои и мученики прошлого были бы рады поделиться с нами своими секретами, своими воспоминаниями.
Мы же в свою очередь, опираясь на возможности, на последние достижения науки, постараемся выйти навстречу нашим героям.
Путь наш лежит через шесть таинственных «заветных печатей».
ГДЕ-ТО В БЕЛОВОДЬЕ…
«Река мелкая, плоты тяжелые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие, — огонь да встряска, — люди голодные… Ох времени тому!»
Что за необыкновенные, страстные строки?
Это отрывок из «Жития» протопопа Аввакума, великого литературного и человеческого документа, созданного в жуткой темнице три века назад. Подобные строки не оставят равнодушным и того, кому многое в тогдашней старинной жизни чуждо и непонятно. Однако, если бы в самых глухих местах Сибири в XVII, XVIII, XIX веках кто-нибудь вдруг прочитал эти строки вслух — сотни грамотных и неграмотных, возможно, продолжили бы их наизусть.
Такова
XVII, «бунташный», век начинается на Руси с голода, жестокого, небывалого: подряд три неурожайных года, чума… Пустеют города, вымирают целые деревни; при сопоставлении разных старинных карт и планов видно, как вдруг зарастают лесами те края, где раньше одно село примыкало к другому, где совсем недавно старались запахать побольше еще нетронутой земли.
С 1601-го по 1603-й толпы голодных людей бродят по дорогам, питаясь корой деревьев, травой, крысами, а иногда и человечиной.
Голод терзал, конечно, не всех. Не прекратились в те годы боярские пиры, не исхудала монастырская братия. Тогдашний патриарх Иов, по-видимому, забыл одну из основных заповедей христианской церкви, призывавшей поделиться тем, что имеешь, с нуждающимся; Иов не только не хотел делиться с голодным людом огромными запасами хлеба, от которых ломились церковные закрома, но медлил и с продажей, выжидая, пока цены не поднимутся еще выше.
В то же время церковь спешит использовать отчаянное положение простого народа, чтобы еще больше закабалить души: громко и торжественно объявляется, что голод послан за грехи и что надеяться надо только на «царство небесное», где ждет освобождение от земных страданий.
Однако сотни тысяч людей упорно не желают «умереть смиренно». С этого времени, записывает очевидец событий, началось в стране «время лихое, шатание великое и в людях смута…».
Кроме того, с разных сторон вторгаются на русскую землю поляки и шведы.
При подходе Лжедмитрия к Москве в городе вспыхнул бунт, во время которого разгромили палаты Годуновых; досталось патриарху Московскому и всея Руси: восставшие ворвались с оружием прямо в Успенский собор, где шло богослужение, схватили Иова и потащили к Лобному месту, избивая и «понося словами»…
Именем господа борются в ту пору за власть «законные цари», именем господа клянутся разнообразные самозванцы. Властолюбивый боярин Федор Романов, мечтающий о престоле, насильственно пострижен в монахи (получив имя Филарета), что не мешает ему участвовать чуть ли не во всех тогдашних заговорах, смутах. Самозванец Лжедмитрий I возвращает Филарета из ссылки, дает сан митрополита — и Филарет вскоре принимает самое активное участие в свержении самозванца… Позже свергают царя Василия Шуйского — Филарет среди свергающих. Идут переговоры о признании польского королевича русским царем — без Филарета не обходится… Дело для него кончается, правда, восьмилетним польским пленом, но за время отсутствия Романова власть в Москве в конце концов достается его роду…
Возвратившемуся Филарету хотелось бы сесть на трон, но неудобно, опасно, «безбожно» расстригаться — первым царем новой династии становится сын боярина-монаха Михаил Федорович; сам же Филарет делается патриархом и, по сути, много лет правит Российским царством…
Царь Михаил и царский отец-патриарх; престол и церковь почти слиты — и народу уж не разобраться, где власть светская, где духовная, кто закрепощает и кто прощает?
Церковники богатеют, прибирают к рукам все больше земель; в народе говорят: «Молебен пет, а пользы нет» или: «Кому тошно, а попу в мошно». По деревням странствуют скоморохи с веселыми песнями и представлениями, где издеваются над богачами и попами.