Подкидыш
Шрифт:
Почти каждый день ездила Элеонора на сукновальню и частенько пропадала там от зари до зари. Кроме этого она занималась и всеми денежными расчетами, видя, что у Эдуарда плохо получается с цифрами; а еще она продолжала следить за домом, хотя и предполагалось, что это обязанность Дэйзи. Эдуарду же оставались все фермы и управление несколькими имениями, но даже здесь Элеонора не рисковала полностью доверять ему и нередко выезжала на пастбища, беря теперь с собой Джона, чтобы тот поднабрался опыта, и следя, чтобы там все шло
Казалось, она не знает усталости. Даже Изабелла, вернувшись в августе в «Имение Морлэндов», чтобы родить в отчем доме, увидела, как много успевает делать её мать, и невольно пришла в восхищение. Дэйзи иногда тактично намекала, что Элеоноре не следует заниматься всем самой и что она спокойно может доверить что-то ей или Эдуарду; но только Джоб действительно понимал, что Элеоноре весь день напролет надо чем-то загружать себя, чтобы заглушить постоянно звучавший в её душе голос одиночества. Иногда, долгими летними вечерами, Джоб приходил к ней в садик лечебных трав, который они разбили когда-то вместе, устраивался у её ног и тихонько наигрывал ей на гитаре, пока она отдыхала, дыша целебным воздухом и глядя в небо.
Элеонора закрывала глаза, а Джоб всматривался в её лицо и видел на нем тень печали. Она была женщиной, нуждавшейся в любви, нуждавшейся в том, чтобы её обожали, а сейчас сердце её было пусто. Ведь она лишилась мужа, по которому втайне от всех тосковала, и даже сына, которого любила больше всего на свете. Потом Элеонора открывала глаза, встречала взгляд Джоба, улыбалась и с молчаливой благодарностью клала верному слуге руку на плечо. Спасибо тебе за то, что ты меня понимаешь, говорил её взор. Спасибо за то, что ты рядом.
Однажды их увидела из окна Изабелла и решила, что все поняла. Теперь она была твердо убеждена, что Джоб был любовником Элеоноры. Изабелла тут же сделала для себя вывод, что именно ревность к Джобу заставила мать так поспешно выдать её замуж. Это только добавило горечи в ожесточившуюся душу молодой женщины.
Роды у Изабеллы начались жарким, душным днем в конце августа. Схватки начались рано утром, Изабелла испугалась и закричала, только теперь неожиданно до конца осознав, что этому действительно суждено произойти и что ей этого не избежать. Но по мере того, как день тянулся, а схватки продолжались, она несколько успокоилась.
– Это долго не продлится, – постаралась утешить её Дэйзи. У неё самой был теперь огромный живот, и передвигалась она с трудом, но несмотря на это, упорно сидела рядом с Изабеллой и приносила ей все, чего бы та ни попросила, а желания у роженицы возникали самые разнообразные. – Не кажется ли тебе, что стоит немного походить? – мягко спросила Дэйзи. – Так тебе будет гораздо легче.
Но Изабелла только покачала головой и застонала.
– Я умру, я знаю, что умру. Теперь мне уже ничто не поможет.
К ночи она впала в полубредовое состояние, истерзанная
– Возьми себя в руки, Изабелла, – резко прикрикнула на дочь Элеонора. – Ты должна ходить, иначе как ребенок появится на свет?
Но Изабелла только стонала: «Я умру», и всей тяжестью висела на них.
В два часа ночи Элеонора послала за повивальной бабкой.
– У неё ничего не получается, – сказала она повитухе.
Та осмотрела Изабеллу, досадливо поцокала языком и заявила:
– Ребенок очень крупный, а она маленькая. Это у неё первый, так ведь? Она ходила? Нет? Это плохо. Ну давайте посмотрим, что можно сделать.
К рассвету Изабелла начала кричать. Она уже не понимала, где находится и что с ней творится, знала только, что в каждом уголке её тела угнездилась боль и что её нарочно мучают. Изабелла думала, что уже умерла и попала в ад, где черти вцепились в неё своими раскаленными когтями, наказывая за грехи. Черти эти вокруг неё все время что-то говорили громкими голосами, которые гремели над ней и гулом отдавались у неё в ушах, сливаясь, как смутные отражения на блестящей поверхности медного кубка. Мелькали знакомые лица, но они были искажены злобой – ужасные лица мучителей. Это демоны рвали Изабеллу на куски и смеялись, заглядывая ей в лицо, чтобы видеть, как она будет кричать. И она кричала.
– Не надо! Нет! Пресвятая Матерь Божья, помоги мне! Это был не такой уж страшный грех. Прости меня. Не надо больше, не надо, не надо!
У одного из бесов было лицо Эзры, и он впивался в самые уязвимые её места.
– Она слишком хрупкая, – сказал один из дьяволов женским голосом. – Нам придется тащить его самим. – Потом у Изабеллы появилось такое чувство, будто ей отрывают ноги.
– Мы должны вытянуть из неё ребенка, иначе она умрет, – сказала повитуха. – Мне понадобится помощь.
– Ребенок будет жить? – спросила Элеонора.
– Не могу точно сказать, мадам. Я надеюсь спасти роженицу, но удастся ли спасти еще и младенца, я не знаю.
– Постарайся быть мужественной, дорогая, – прошептала Элеонора, вытирая пот с искаженного от боли лица Изабеллы.
Изабелла опять пронзительно вскрикнула. Это был ужасный, почти бессознательный вопль, в котором, казалось, уже не было ничего человеческого.
Элеонору всю передернуло.
– Поспешите! – крикнула она. – Бедняжка очень страдает.