Подковник
Шрифт:
— Бери хоть все.
Тянутся дни. Вроде и разные, а все равно похожи. Как камни в крепостной стене. И тоска у Есеня такая же, как эти камни — тяжелая, плотно сложенная. С пяток всего закатов Верховный зажег, а уже удавиться с такой тоски хочется.
Замок убрали в траур. Есень видел в окно, как ветер трепал черные ленты, завязанные на воротах. В ворота шли гуси, наполняя гоготом двор, эхо отражалось от стен и поднималось к самому окну. Гуси предназначались к поминальному столу, и хоть не ведали о своей участи, все равно возмущались переменами в жизни громко и скандально. За их криками Есень не услышал,
— Я забыл, как тебя зовут, — сухо сказал Арсей.
— Есень, господин князь, — привычно дерзить, опуская титул, язык не повернулся. Слишком уж бледен Арсей, как статуя мраморная, что в саду стоит. Вот только у статуй нет таких лиловых кругов под глазами.
Князь поморщился. Есень сообразил: его не спрашивали, Арсей объяснил свой странный жест — положить деревенщине руку на плечо.
— Как умерла твоя мать?
— Когда меня рожала, господин.
— Правильно. А отец?
— Разбойники зарезали, господин.
Недоумение в глазах князя оплывало такой болью, что Есень затараторил:
— Так давно это было, очень давно. И не дома, а в дороге.
Арсей судорожно махнул рукой:
— Дверь закрой.
Засов влетел в пазы, стукнув по пальцам. Когда Есень обернулся, князь ничком лежал на его кровати и вздрагивал от рыданий. Видел Есень, как наследник с мечом упражняется, да и просто ходит — залюбуешься: движения плавные, скупые и четкие. А сейчас вот плечи корежит точно у деревенского мальчишки.
Прошли гуси, затерялся где-то в каменных дворах их гогот. А может, полетели уже первые головы, пролилась гусиная кровь за княжескую. Утих ветер, и черные ленты на воротах обвисли, сливаясь с прутьями решетки.
Арсей сел.
— Вода есть? И полотенце подай.
— Только оно у меня того… ну, я им уже утирался.
Арсей дернул уголками губ, вроде усмешку обозначил.
— Князю плакать не должно. Воду. Полотенце. Быстро.
Воды в кувшине оставалось мало. Скупо выливая Арсею на сомкнутые лодочкой руки, Есень спросил:
— Да как же — не должно, если по отцу?
Князь повел лопатками:
— Вот так. Никто слез видеть не должен. А слуги заметят, быстро по замку разнесут.
— Я молчать буду, — Есень подал полотенце.
— Знаю.
Есень знает, как быстро расходятся по деревне сплетни. Так по замку — еще быстрее. Только с утра в княжеском зале шумели, а еще полдень не подкатил, как все перешептываются: мол, вроде как Арсей батюшку из-за наследства к Верховному отправил.
Во дворе полуденное солнце жарит. Вед приезжий в куцей тени устроился, перебирает нанизанные на нитку разноцветные бусины; лицо у веда недовольное. Кузнец хмуро посматривает, почесывает литое плечо. Слуги с любопытством пялятся, как двое солдат столб вкапывают. На крылечке под навесом знать разряженная: дальние родственники да приживалы. У этих рожи траурно-постные.
Сотник попробовал качнуть столб: хорошо стоит. Кликнул веревки принести. У Есеня в желудке холодком пробрало, как лягушку сглотнул. А ну Верховный не захочет в людские дела мешаться,
На крыльцо вышел князь, раздвинул шушеру разряженную и зашагал по двору. Босой, в тонких штанах. На голой груди золотая цепочка с ликом Верховного поблескивает. Кузнец рядом с Есенем молитву-оберег на отрока Арсея зашептал. Лягушка в животе у Есеня уже не одна, а сотоварищи. Прыгают, падают холодными липкими брюшками. Мрыг укуси, Арсей же князь! Вбил бы шепотки обратно в глотки вместе с зубами, чем так рисковать.
Князь лицом к солнцу встал, прислонился спиной к столбу и руки над головой вскинул. Сотник шепнул что-то, но Арсей возразил громко:
— Чем с таким оговором жить… Вяжи давай. На милость Верховного!
Веревка на совесть обвила руки — не туго, но и не вырвешься, — заставив князя вытянуться. Солдаты скамью приволокли, рядом поставили. Сотник нож положил, закашлял напоказ и махнул головой веду, мол, ты говори.
Голос у веда зычный, таким со стен командовать:
— Жизнь отрока Арсея передается во власть Верховному. Коли признает Верховный невиновным отрока Арсея, то отведет от него железо. Если же погибнет отрок Арсей, то вина его доказанной не считается, потому как неведомо, зачем его Верховный к себе призвал. Срок испытанию до заката.
Сотник скрестил руки на груди, на крыльцо посматривает. Кто-то должен решиться князя ножом пырнуть, пока срок не выйдет. Иначе и затевать не стоило. Но перетаптываются на крыльце да вздыхают.
Чуть сдвинулось солнце, удлинилась тень от столба. Руки у Арсея затекли; шевелит пальцами, кровь разгоняет. Промокла от пота траурная лента на лбу. Есень уж и стоять умаялся, присел на землю. С крыльца никто ни уйти не решается, ни на двор ступить. Арсей туда поглядывает, обжигает злой усмешкой. Ох видится кому-то беззащитный князь лакомой добычей, так бы и отправил наследника следом за отцом. Нож — вот он, лежит, искушает. Да боязно: вины Арсея нет, а ну вмешается Верховный, как потом оправдываться будешь? Боятся враги. Боятся друзья: неисповедимы думы Верховного, призовет к себе отрока, а ты убийцей князя окажешься.
Спеклись губы у князя. Никто воды ему не поднесет — нельзя обряд нарушать. На крыльце уже и не вздыхают, кто на ступени сел, кто навалился на перила. Один сотник стоит точно каменный, даже пот со лба не утрет. А солнце застыло как к небу приколоченное. Палит. У Есеня рубаха к телу прилипла, желудок от голода подвело.
Гневается Арсей: если никто не решится, с позором князю дальше жить. И шепотки уже не удавишь, от подозрения не отмоешься. От гнева ноздри у князя подрагивают. Смотрит Арсей на сотника, точно приказать хочет, а тот глаза отводит.
Есень к лавке не шагнул — прыгнул, ухватил нагревшийся на солнце нож. Хороший нож, Есень такого сроду в руках не держал. В ладонь сам лег, сам руку потянул как правильно бросить, чтобы вонзиться в живот связанному князю. Мрыг вам в глотку! Пусть хоть Есень сам сейчас тут и сдохнет, чем такая жизнь.
Успел увидеть, как подобрался у Арсея живот, расчертился напрягшимися мускулами. Клюнуло острие точно под ребрами. Нож упал к ногам князя. На коже, побагровевшей от солнца, ни капельки крови.