Подменыш
Шрифт:
— Совсем мою матушку обобрать решила, — ворчала Степанида, бросившись помогать царице. — Креста на тебе нет.
— Креста нет, — кивнула та. — Но и на вас нет.
— Мы, как придем, наденем, а вот ты за все свое… — и осеклась на полуслове, не став договаривать.
Знала Степанида, каков нрав у Лушки. Еще обидится да выгонит. И ведь потом обратно уже не просись — поздно. За таким один раз приходят, во второй она никого не пускает. Так что с ней вязаться — себе дороже, даже если ты — родная сестра.
Через минуту совместными усилиями женщины справились с заевшим замочком, открыв хитрую застежку, и цепочка легла на черный от сажи и копоти дубовый стол. Ведьма даже не
— Все, девка, — устало вздохнула ведьма и откинулась назад, прислонившись к дубовым бревнам стены. — Ближнюю забирай, да схорони где-нибудь от чужих глаз подале. Время придет — я сама за ней приду. Заодно и напомню, что срок твой вышел.
— А… какой он, срок-то мой? — спросила Анастасия. Голос был почти спокойным, но чувствовалось, что она еле сдерживает волнение. — Хоть два десятка наберется?
— Ты бы поране о том вопрошать начала, — усмехнулась ведьма. — Глядишь бы да и призадумалась. Ну да ладно уж, отвечу, хотя ты и сама уже все сказала. Жизни твоей сподалось [125] , да и то неполных.
125
Ведьмы не пользовались нормальными цифрами. Для них один — это одион, два — другиан, три — тройчан и т. д. Здесь «сподалось» означает семнадцать («Энциклопедия русских суеверий»).
Анастасия удивленно обернулась на охнувшую Степаниду.
— Это сколь же, а то я не пойму?
— Семнадцать годков, — выдавила та нехотя.
— Маловато, — протянула Анастасия, но тут же ее лицо озарилось солнечной улыбкой, от которой на миг стало светлее в избушке. — Хотя оно ведь как поглядеть. Иная за годок с любимым всю жизнь бы кинула, а тут семнадцать. Благодарствую тебе, баушка. — И она низко, в пояс, поклонилась ведьме.
— Не за что, милая, — ядовито ответила та. — Потому как это всего было столько намерено. Теперь вычти половинку.
— Это всего восемь с половинкой?! — ахнула Степанида. — Ну ты и стервь, Лушка! Что ж ты творишь-то?! Упредить-то не могла?!
— А ты не ори тут на старшую, — повысила голос ведьма. — Сказано было девке твоей — вопрошай. Почто молчала? А теперь же меня и виноватят.
— Дак отчего ж так мало? — не унималась Степанида.
— А это уж не ко мне. Я за бога вашего не в ответе, что он ей так мало намерил! — огрызнулась ведьма. — Я лишь свою половинку взяла, честь по чести, и ни денечком более. Предлагала ж… — но тут же осеклась, не став продолжать. — Все. Идите куда хотите, а я спать-почивать буду, а то вон уж до вторых петухов недалече. — И удивленно уставилась на Анастасию, которая вновь склонилась перед нею в низком земном поклоне.
— Ан все едино — благодарствую, — певуче произнесла она.
— Ишь ты, — хмыкнула ведьма и неловко буркнула: — Ну, спасибочко, что ли, за поклон-то.
Они были уже у двери, когда ведьма, будто вспомнив что-то незначительное, добавила:
— Пущай девка выйдет, да малость одна побудет, а ты, Стешка, задержись чуток.
Едва они остались одни, как хозяйка избушки стремительно достала откуда-то из-под стола маленькую скляницу и протянула ее сестре:
— Нынче же дашь болезному вашему.
— А как же я… — начала было та, но ведьма лишь замахала на нее руками:
— Как хошь — это твое
— Потому и девку запросила, — понимающе кивнула Степанида и, не удержавшись, попрекнула сестру: — Лета летами, а порядок в доме надо бы блюсть. Ну ладно. Я тебе домовитую приведу, не нарадуешься.
Ведьма загадочно улыбнулась:
— Да я бы и сама управилась, хотя и это тоже не помешает, — и откровенно пояснила: — Она мне для иного надобна.
— Спортить хошь? — догадалась Степанида. — Ох и стервь ты, Лушка. И ведь сызмальства такой была.
— Не спортить, а передать , — поправила ведьма и вздохнула: — Дура ты, Стешка, — она смачно, до хруста в костях, потянулась всем телом. — Сама вот бранишь, а ведь ежели бы не я, то нипочем бы тебе за боярского сынка, хошь и худородного, замуж не выскочить. Кто ему приворотное зелье на тебя состряпал? А коль не погорячилась бы ты, да не свербело в одном месте, так я б тебе самого именитого сосватала.
— Тока от твоей присухи он восемь годков всего и пожил, — ядовито заметила сестра.
— Сама ведаешь, что опосля нее человеку жить недолго [126] , — хладнокровно ответила Лушка. — Ия тебя о том упреждала. А ты что в ответ? — и передразнила: — Хошь пяток лет, да моих будут. Вот и… Да и девка та, что с тобой, — небрежно кивнула она в сторону двери, за которой скрылась Анастасия Романовна, — тож ныне не царицей была бы, а неведомо кем, коли бы я для батюшки ейного супруга нужных корешков для мужеской силы не раздобыла. Да и допрежь того бабке евоного ненаглядного [127] тож с питьем удружила. Помнишь, яко жалилась тебе та корова, что сынам ее ничего не достанется, а все внуку великого князя уйдет? А сводила меня с ней ты, так что и на тебе грех за Димитрия.
126
Считается, что человек после наведения на него «присухи», во-первых, физически не может спать ни с какой другой женщиной, а во-вторых, обречен на быструю, в течение буквально десяти лет, смерть.
127
Имеется в виду вторая жена Иоанна III Софья Фоминична Палеолог (1448–1503), ее борьба с вдовой старшего сына великого князя — Ивана Ивановича Еленой Волошанкой за влияние на Иоанна III.
— Чай, зелье-то не смертное было, — возразила Степанида.
— Ну и что ж. Главное, что он к своей супруженице сызнова любовью воспылал [128] . От того все и пошло.
— Но и ты в ту пору тож немалую деньгу от нее отхватила, — напомнила Степанида с укоризной.
— То так, — не спорила Лушка. — Хотя и не столь великую. Ох и скупа толстуха была. Но и мои труды того стоили. Опять же попадись я — и все, пощады не жди. Да ты сама помысли, что со мной учинили бы, коль дознались, кто енти коренья ей дал? Помнишь, что с бабкой Оленой сталось, коя предо мной была? А с Моргунихой? А с Водяницей?
128
Отчего Иоанн III Васильевич внезапно отвернулся от своей невестки Елены Волошанки и от своего внука Дмитрия, изменив завещание в пользу первенца Софьи Василия, неизвестно до сих пор.