Подменыши

Малышев Игорь

Денег на телефон не было, поэтому Серафима, ласково улыбаясь, попросила молодого человека, только что позвонившего, одолжить на минуту свою телефонную карточку. Молодой человек оказался добрым.

— Берите ее совсем. Там три минуты всего осталось. Вам хватит?

— Храни вас Бог, добрый самаритянин.

— А, бросьте…

Хороший молодой человек.

Несмотря на утро, Гризли был жутко пьян. Услышав голос Белки, он заорал так, что она, сморщившись, отстранила трубку от уха, прикрыв ее ладонью. Когда вопли прекратились, она, выждав для верности еще немного, сказала:

— Я тоже очень рада тебя слышать, но ради мировой

революции, расскажи, куда нам идти.

В метро прошли бесплатно. Дождались, когда контролёр отойдет на пару шагов от своего поста, и незаметно проскользнули, погрузившись в заполненные светом подземелья города.

Гризли рассказал, что пока их не было, приходили из милиции, показывали фоторобот. Эльф сказал, что не знает того, кто там изображен, но, чтобы не искушать судьбу, вскоре снял другую квартиру. Получилось несколько дальше от центра города, но зато не очень дорого.

Это была двухкомнатная квартира в невзрачном кирпичном доме, построенном, как и тысячи таких же, с легкой руки Хрущева и потому носившего имя «хрущевка». Комнаты были скромно, по-спартански, меблированы: пять стульев, диван, кровать, холодильник, огромный ламповый приемник выпуска шестидесятых годов, зеркало в прихожей, огромные напольные часы и пианино. Выцветшая старушка, забывшая, вероятно, как улыбаются, сдала ее, рассказав, что жилплощадь досталась ей после смерти сестры. Эльфу неожиданно стало жаль ее, и он, помимо своей воли, добавил к квартплате еще триста рублей, вызвав этим на сморщенном старушкином лице слабое подобие радости. Напоследок она попросила внимательно отнестись к часам и пианино. Это были вещи, купленные ее родителями еще до революции.

Сатир оглядел сверху зеленый дворик, смоченный унылым сентябрьским дождем, вздохнул и спросил у Эльфа:

— Денег-то сколько осталось?

Оказалось, что деньги еще есть, хотя на троих этого надолго не хватит. Белка к тому моменту уже решила жить с ними. Она сказала, что Сатир тут не при чем, просто ей так захотелось. Скорее всего, обманывала.

— Очень хорошо, — подвел черту Сатир. — С завтрашнего дня на территории квартиры вводится режим жесткой экономии средств. Нарушители будут расстреливаться, а сегодня — праздник и арбузы.

Белка в восторге сыграла на немного расстроенном пианино отрывок из «Турецкого марша», а затем «Болеро» Равеля. Соседи сверху застучали. Серафима на мгновение остановилась, вопросительно оглядев товарищей.

— Плевать, играй! — подбодрил ее Эльф. — Вечер еще не скоро.

Радостный Сатир схватил швабру и постучал в ответ.

— Привыкайте, мутоны! — крикнул он в давно не беленный потолок.

Получив столь решительный отпор, стук прекратился.

Потом они принесли с ближайшего рынка шесть арбузов. Из карманов курток Сатира и Эльфа торчали бутылки «Кагора». Отдуваясь, забрались к себе на четвертый этаж. На ступеньках, ведущих вверх, сидел вихрастый замурзанный мальчонка лет шести в потрепанной джинсовой курточке, неопределенного цвета шортах, несмотря на прохладу, и сандалиях в дырочку на босу ногу. Было похоже, что взрослые немного времени уделяют и его одежде, и воспитанию.

Заметив его, Эльф сказал задумчиво:

— У меня в детстве тоже были такие сандалии в дырочку.

Пацаненок, игнорируя замечание, спросил:

— Это вы на пианино играли?

— Было дело.

— Не играйте больше, я не люблю музыку. Стучать буду.

— Отчего ж ты, юное чмо, музыку

не любишь?

— Да вот так уж, не люблю и все.

— Серьезный зверёк, — заметил Эльф.

— Давайте его в ванне утопим, — предложил Сатир.

Мальчишка сидел нахохлившийся, как воробей под дождем. На лбу его собрались морщинки.

— Не играйте, я палкой колотить буду. Не люблю музыку.

Белка поглядела на него и спросила:

— А арбузы ты любишь, нетопырь?

Он недоверчиво посмотрел на нее, не зная, как реагировать на «нетопыря».

— Щас как камнем кину, — на всякий случай предупредил он. — А арбузы люблю.

— Ну на, — она вдруг протянула ему один из зеленых полосатых шаров, что держала под мышками.

Лицо маленького чумазого антимузыканта стало совсем недоверчивым, однако он осторожно подошел к протянутой руке, шмыгнул носом и, готовый в любую секунду дать стрекача, взял предложенное. С трудом удержал и, пятясь, стал отступать наверх. Троица следила за ним, как он сопя, продвигался по лестнице. Когда он добрался до своей квартиры, а они открыли дверь в свою, сверху раздался радостный крик.

— Ладно уж, играйте! Не буду стучать!

Остаток дня был отдан принесенным плодам, разговорам и музыке. Эльфу было рассказано про жизнь на озере. Только о живых пнях и водяных не было упомянуто ни словом. Он меланхолично выслушал и, кажется, почувствовал, что что-то осталось за кадром, потому что иногда немного странно и недоверчиво переводил взгляд с одного рассказчика на другого, когда они, запинались, перескакивали с пятое на десятое и комкали рассказ. Впрочем, даже если он и заподозрил что-то, то расспрашивать не стал.

В одной из тумбочек были найдены свечи, которые немедленно вставили в подставки, прикрученные к передней стенке пианино. Белка поставила на крышку инструмента бутылку и импровизировала на инструменте, время от времени прикладываясь к «Кагору». Эльф с Сатиром сидели рядом на диване и рассеянно прислушивались к ее игре, передавая друг другу вино.

— В сентябре, когда понимаешь, что лето кончилось, можно выжить только за счет старых друзей и арбузов, — сказал Эльф.

Серафима согласно покачала головой и быстро пробежалась по клавишам, сыграв что-то напоминающее восходящую гамму в очень вольном исполнении. Звуки затрепетали вверху, как пойманные стеклом бабочки, создавшееся напряжение покачнуло пламя свечей, и вдруг мелодия разрешилась темой из «Bohemian ballet» Deep Forest, отчего легионы сладких мурашек пробежали по головам Сатира и Эльфа. Белка, сжав губы, играла, забыв обо всем на свете, и словно змея перед дудкой факира, извивалась всем телом в такт музыке. Пианино, доведя ее до состояния полного счастья, сейчас связывало руки, мешая танцевать. С одной стороны, все движения Серафимы были совершенно свободны, с другой — создавалось ощущение неких рамок, за которые она не может выйти, не лишившись восторга от исполнения музыки.

Дым от папирос плавал под потолком, сгущаясь в причудливые формы и образы. Парни неспешно блаженствовали, глядя вверх и затягиваясь привезенной с озера травой. За окном стало совсем темно, свет они не включили, и во всей квартире освещенным был лишь небольшой пятачок возле пианино. Огоньки папирос плавали в темноте, словно их хозяева пытались написать что-то на черном бархате тьмы. Когда они затягивались, их лица освещались красным, отчего они делались похожими на кузнецов возле раскаленного горна.