Поднадзорный
Шрифт:
Однако поднадзорный, молча осмотрев собравшихся, так ничего и не сказал, не сделал, а спустился с возвышения и, никому не отвечая на вопросы и приветствия, поспешно вышел из Харчевни.
И я, стараясь не привлечь внимания, пошел за ним.
Была уже поздняя ночь, а здесь с одиннадцати вечера и до шести утра объявлен комендантский час. Окрестные селяне вот уже четвертый
Когда я подошел к гостинице, его окно уже светилось. Войдя в соседний дом, я поднялся на крышу и стал наблюдать.
Сквозь жалюзи я четко видел поднадзорного. Он был без сюртука и галстука, ворот расстегнут. Стоял посреди номера. Босой. Это меня насторожило. Я перезарядил оружие и взвел курки. Рука дрожала, я боялся промахнуться.
Поднадзорный стоял неподвижно - должно быть, собирался с силами. И вдруг - я видел это ясно и отчетливо - он всплыл, именно всплыл на пол-локтя над полом и замер!
Конечно же, я мог стрелять. И расстояние, и освещение благоприятствовали мне. Но я не сделал этого.
Он опустился на пол, походил по комнате, вновь замер, всплыл и снова опустился. Затем сел к столу, взял перо и бумагу.
А я едва ли не скатился вниз, метнулся через улицу, поднялся по пожарной лестнице, открыл окно, прошел по коридору, вскрыл дверь и, не давая поднадзорному опомниться, одним прыжком сбил его на пол, ударил в висок - и он лишился чувств.
Возможно, в спешке я чего-то не учел, однако и на теле поднадзорного я ничего особенного не обнаружил. Тогда, связав его, я еще раз обследовал номер. Все было как и прежде, лишь только по ковру рассыпана земля из саквояжей. По приезду я представлю образцы этой земли, но, смею вас уверить, что земля нам ничего не объяснит. Дело в самом поднадзорном. А посему я принял то единственно разумное решение, которое не даст возможности возникнуть вздорным слухам о его якобы хоть я и сам их видел -
Поднадзорный был по-прежнему без чувств. Я взял ремни от его саквояжей, связал их воедино, встал на кровать, перебросил ремни за трубу отопления и закрепил. Затем, спустившись, перенес бесчувственное тело в угол, поднял и, захлестнув петлю на шее, отпустил. Поднадзорный повис.
Я сел к столу, взял приготовленные им бумагу и перо, и, подражая его почерку, начал было писать, но тут же смял и бросил на видное место. Затем я встал и тщательно обследовал весь номер, чтоб ненароком не оставить за собою нежелательных следов.
А поднадзорный висел. Уже восемь минут. Глаза закрыты, бледное лицо, а на губах улыбка.
И вот тогда я испугался! Бросился к нему, взял руку...
Пульс!
Я, весь дрожа, проверил петлю - правильно. И отскочил. Я чуть было не выбежал из номера, но вовремя сдержал себя. Что делать? Он не умирает. Он даже и без чувств не тяжелеет и не тянется к земле. Его нельзя повесить! И если я его так и оставлю, то утром все узнают, что случилось, и в наше смутное время, когда любая искра может вызвать самый непредвиденный пожар... Да что тут объяснять!
И все же вы меня поймите, господин обер-префект, мне было очень страшно. Я подошел к нему и, обхвативши за ноги, повис на поднадзорном.
О, если бы кто знал, о чем я только не успел подумать за то время, пока обнимал его! Конечно, человек не должен забывать, что он всего лишь человек и что обязан жить как все - служить и бунтовать, грешить и каяться. Так, может быть, и преступленье поднадзорного - это тоже лишь грех, пусть самый страшный грех, но все-таки никак не покушение на недоступную нам святость?! Что, если спустя много лет и даже много поколений...
Простите, господин обер-префект, я забываюсь. Хотя я все уже сказал. Потом, когда все кончилось, я вышел, запер дверь, прошел по коридору и спустился по пожарной лестнице. Никто меня не видел, акция прошла успешно. Примите мой рапорт и проч.