Подо льдом к полюсу
Шрифт:
Я боялся.
Признавшись себе в этом, я почувствовал облегчение. В конце концов, надо быть каменным, чтобы не чувствовать никаких опасений в такой обстановке, хотя то, что я чувствовал, было, пожалуй, нечто большее, чем опасения. Я был в каком-то подавленном состоянии, от которого никак не мог избавиться. Это чувство было мне уже знакомо.
Наконец я нашел объяснение. «Война, — подумал я. — Я уже давно не вспоминал о ней».
Когда в 1943 году мне впервые пришлось выйти в боевой поход, я испытывал примерно такой же страх. Дело в том, что как тогда, так и сейчас передо мной была неизвестность.
Страх — это уродливое порождение неосведомленности и воображения. Меньше чем через год после окончания
Я очень опасался тогда, что не справлюсь с возложенными на меня обязанностями — управлением торпедной стрельбой. На основе наблюдений в перископ, производимых командиром лодки, я должен был так рассчитать исходные данные для стрельбы торпедами, чтобы они поразили цель. Мы прошли большую практику стрельбы по кораблям-целям в Нью-Лондоне и на Гавайских островах, но учебная стрельба по своим кораблям одно дело, а боевая стрельба по японским кораблям — совсем другое. Когда настало время действовать, я почувствовал, что растерялся. «Неопытный юнец, говорили, наверное, про меня, как только ему доверили такое дело?»
Это произошло ранним утром 26 июля, еще до наступления рассвета. Установив гидролокационный контакт с конвоем из пяти судов, которые шли из Токийского залива в южном направлении, мы увеличили скорость и всплыли. Но как только забрезжил рассвет, «Джек» снова нырнул под воду. Мы шли на перископной глубине впереди конвоя, и командир лодки капитан 2 ранга Дайкерс хорошо видел на освещенной линии горизонта пять японских судов. Вскоре он начал громко сообщать дистанцию и другие данные о судах конвоя. Я почти автоматически устанавливал их на приборе управления стрельбой, для того чтобы вычислить курс и скорость судов противника. Я покраснел, как будто рядом с моим лицом включили электрическую грелку. Я почувствовал слабость, меня лихорадило.
Но вот настал момент, когда чувство страха совершенно исчезло. Я вообразил себе конвой так ясно, как будто в перископ смотрел я, а не командир. Казалось, что все очень просто. Я понял, что мы охотники, а японский конвой — преследуемая нами дичь.
Через несколько минут настал момент стрельбы.
— По приходе цели на пеленг залпа открывайте огонь, — приказал Дайкерс.
— Установлено! — доложил я, введя в прибор пеленг залпа.
Прошло несколько секунд, и я почувствовал, как лодка слегка вздрогнула. Выстреленные торпеды помчались к цели, которая находилась от нас за тысячи метров.
Не теряя ни секунды и не дожидаясь, когда торпеды достигнут цели, Дайкерс перенес прицел на следующее судно конвоя. Он быстро продиктовал мне новые данные, и я без промедления ввел их в прибор управления стрельбой. Никогда до этого я не действовал с такой быстротой.
— Установлено! — доложил я тут же.
Лодка снова вздрогнула, когда из ее носовых аппаратов вышли торпеды, общий вес которых составлял более тринадцати тонн. В носовых аппаратах торпед больше не было. Командир начал разворачивать лодку и приводить цель на кормовой курсовой угол, для того чтобы использовать кормовые торпедные аппараты. В этот момент, казалось, весь океан был потрясен огромным взрывом. Торпеды попали в цель! Это были наши торпеды.
— Поднять перископ! — приказал Дайкерс. — Два судна тонут! Даю данные на третью цель.
— Установлено! — снова докладываю я.
Теперь к цели помчались кормовые торпеды. Одновременно мы услышали взрывы глубинных бомб: японцы начали контратаку. Однако бомбы взрывались слишком далеко от нас. Корабль, сопровождающий конвой, сбрасывал их, по-видимому, наугад.
Дайкерс ликовал. Он снова приказал поднять перископ.
— Посмотри, Калверт, — сказал он, подзывая меня
Устанавливая данные для стрельбы на приборе управления огнем, производя расчеты в уме, передвигая рукоятки по шкалам приборов, я действовал автоматически и имел дело лишь с инструментами и числами. Теперь я увидел в перископ результаты своих действий. Огромное серое судно, казалось, стояло на корме, а его носовая часть вылезла из воды на сотню метров. В борту зияла большая пробоина, и через нее были видны развороченные машины и котлы. Спасательные шлюпки раскачивались на шлюпбалках в вертикальном положении. По борту тонущего судна карабкались и падали в воду люди. В нескольких сотнях метров позади виднелось опрокинувшееся на борт второе судно, над которым возвышался столб черного дыма. Люди торопливо опускали на воду спасательные шлюпки. Развернув перископ на другой борт, я увидел не далее чем в двадцати метрах от нас переполненную людьми шлюпку. Некоторые из них с ужасом показывали на наш перископ; несколько человек, оставаясь в воде, держались руками за планширь шлюпки.
Я передал перископ командиру. К этому времени торпедные аппараты были перезаряжены, и мы приготовились дать залп по одному из оставшихся судов конвоя.
Командир быстро определил пеленг, дистанцию и другие данные для стрельбы.
— Залп!
Но прежде, чем торпедист успел нажать кнопку, корма нашей лодки буквально подскочила кверху от очень сильного взрыва. Взрыв был такой оглушительный, что все предыдущие по сравнению с ним казались не громче, чем звук лопнувших детских шариков.
Нас обнаружил незаметно подкравшийся самолет противника. Может быть, летчик сам увидел наш перископ, а может быть, ему указали на него японцы, находившиеся в спасательной шлюпке. Так или иначе, но нас обнаружили. Я не знаю, что произошло от этого взрыва с переполненной японскими моряками спасательной шлюпкой, но ей повидимому, тоже досталось.
Командир предпринял отчаянные усилия, чтобы уйти на глубину. Лодка начала быстро погружаться все глубже и глубже. Остановить погружение горизонтальными рулями оказалось невозможным, так как их заклинило взрывом. Полный ход назад также не возымел своего действия. Мы уже значительно превысили предельную глубину погружения. Я хорошо понимал все происходящее, Но сделать что-нибудь для прекращения погружения не мог. Командир поста погружения и всплытия всеми силами старался устранить неисправность горизонтальных рулей и одновременно продул главные балластные цистерны. Я продолжал неподвижно стоять у своего бесполезного в этот момент прибора управления огнем. И, удивительно, несмотря на то, что это могли быть последние минуты жизни, я был совершенно спокоен.
Но вот наконец настал момент, когда воздух высокого давления начал вытеснять воду из балластных цистерн. Как раненый зверь, лодка неохотно прекратила стремительное движение вниз. Быстро взглянув на глубомер, я с трудом перевел дыхание. Я не знал, увижу ли снова тех людей на судостроительной верфи в Гротоне, которые построили нашу лодку с таким запасом прочности, но я дал себе слово, что, если мне это удастся, я обязательно угощу их коньяком.
Теперь лодка быстро всплывала, пожалуй даже слишком быстро. Командир поста погружения и всплытия открыл клапаны вентиляции, чтобы выпустить из цистерн лишний воздух и приостановить этим стремительный подъем лодки. Но прекратить всплытие теперь было так же трудно, как несколько минут назад было трудно приостановить погружение. Лодка выскочила на поверхность как пробка. По-видимому, это было слишком неожиданно для летчика, потому что мы успели снова нырнуть под воду, прежде чем он сбросил вторую бомбу. Хотя на этот раз она взорвалась не так близко, как первая, лодку встряхнуло не менее сильно. Я взглянул на прибор управления огнем: стекла треснули, но механизмы из строя, кажется, не вышли.