Подпись «Пикпюс»

Сименон Жорж

Можно также не сомневаться, что у Ле Клоагенов нет постоянной прислуги и они обходятся приходящей – она появляется только по утрам; зато по понедельникам у них обязательно метрдотель от Потеля и Шабо.

– А ведь они богаты! – добавит привратница, куда более разговорчивая, чем ее коллега с улицы Коленкура. – Говорят, у них больше двухсот тысяч ренты. Каждый год в декабре к ним наезжает нотариус из Сен-Рафаэля – самолично привозит деньги. Интересно, что они с ними делают? Вы порасспросите торговцев в квартале. У мясника они берут куски попостнее, да и

те крошечные! А как бедняга одет, сами видели, – зимой и летом в одном…

Но что все-таки общего между этими апартаментами и светлой квартиркой на улице Коленкура, этой худенькой, нервной особой с дьявольским самообладанием – и пухленькой, ухоженной мадмуазель Жанной, убитой в своей солнечной гостиной?

Расследование только начиналось, и Мегрэ не пытался делать выводы из того, что видел и слышал. Он просто расставлял все по местам. Вот чудаковатый Маскувен на службе, в конторе Пру и Друэна; вот он же дома, на Вогезской площади, или у графини на улице Пирамид…

– Большой ребенок. Не подберу другого слова, господин комиссар. Проводит дни, слоняясь по улицам, домой возвращается только поесть. Но совершенно безобиден, уверяю вас…

Безобиден! Слово поразило Мегрэ, и он глянул на Ле Клоагена. Пот на лбу старика высох, и он сидел, безучастный к происходящему. Чего он боялся? И почему опять стал невозмутим, вернее, ко всему безразличен?

За дверью вновь заскреблись, и г-жа Ле Клоаген громко объявила:

– Войдите, Жизель… Позвольте представить вам мою дочь. Она особенно остро переживает состояние отца. Вы должны меня понять. Когда она принимает подруг…

Почему Жизель тоже так плохо одета и у нее такой ледяной вид? Капельку мягкости, и она была бы просто мила. Но рукопожатие у нее мужское, ни улыбки, ни намека на любезность. Во взгляде, которым она удостоила старика, одна беспощадная враждебность.

Именно она бросила ему тоном, каким говорят с лакеем:

– Ступайте разденьтесь.

– Представляете, Жизель, – пояснила ей мать, – сегодня днем ваш отец отправился к гадалке, а там как раз произошел скандал…

Странно, однако, звучит слово «скандал» применительно к убийству! Очевидно, для обеих женщин жизнь и смерть мадмуазель Жанны ровным счетом ничего не значат. Их волнует одно, что Ле Клоаген оказался на месте преступления, его увезли на набережную Орфевр, и теперь комиссар…

– Крайне огорчен, что вынужден вас беспокоить, сударыни, но в данных обстоятельствах я был бы счастлив заглянуть на минутку в комнату господина Ле Клоагена.

– Жизель? – вопросительным тоном выдохнула г-жа Ле Клоаген.

Девушка опустила ресницы, что, без сомнения, означало: комната в порядке.

Чтобы попасть туда, пришлось пройти через удобную столовую, потом через спальню хозяйки дома, обставленную довольно красивой старинной мебелью. Мегрэ отметил, что в квартире нет настоящей ванной – только туалетные комнаты с давно не менявшимися обоями и полом, покрытым кусками старого линолеума.

– Спальня служит моему мужу и кабинетом, – заранее предупредила женщина. – Из своих странствий

он вынес вкус к простоте, предельной простоте.

Ого! Почему засов снаружи, а не изнутри, что было бы куда логичней! Неужели старика запирают?

Интуиция Мегрэ и тут нашла подтверждение у привратницы.

– Да, мсье. Когда у этих дам прием, беднягу запирают – так они боятся, чтобы он ненароком не появился. А когда он опаздывает к обеду, его в наказание день-другой держат под замком.

Комната, скорее кабинет, нежели спальня, выходила не на бульвар Батиньоль, а в узкий и мрачный двор. А так как стекла помутнели от времени, свет проникал в помещение совсем скупо.

С потолка прямо на проводе свешивалась пыльная двадцатипятисвечовая лампочка. Железная койка. Трехногий умывальник, рядом, на полу, выщербленный кувшин. В углу – предмет, который и дал основание торжественно именовать эту дыру кабинетом, – монументальное бюро черного дерева, слишком громоздкое для комнаты и, несомненно, купленное по случаю на какой-нибудь распродаже.

Ле Клоаген бесшумно вернулся к себе и теперь молча ждал, как ждет наказания школьник. Скоро Мегрэ уйдет, и тогда…

При мысли, что он оставит старика наедине с двумя мегерами, комиссар почувствовал чуть ли не угрызения совести. Ему вспомнилась рука с отрубленной фалангой, старая рука, которая…

– Здесь все по-спартански, не правда ли? – декларировала г-жа Ле Клоаген довольная удачно найденным словом. – Разумеется, ему достаточно пожелать, чтобы перебраться в комнату поудобней. Но он предпочитает простоту. Зимой и летом ходит в одном и том же пальто и ни за что не соглашается сменить его.

А кухня, сударыня? Это опять-таки ваш супруг требует, чтобы она была такой жалкой? Стопка грязных тарелок на сомнительной чистоты столе, давным-давно не чищенные кастрюли, пустые шкафы, кучка вялых овощей и остывшие остатки рагу, которое наверняка пойдет на обед.

Спальня Жизели – копия спальни ее мамаши: удобная, добротно обставленная, но такая же унылая и старомодная. Подумать только! За окнами Париж наслаждается великолепным августовским вечером, пурпурным закатом, прохладой, которую пьешь медленными глотками, словно душистый щербет, а здесь, в двух шагах от самых оживленных перекрестков мира, люди живут, как в склепе!

– Давно вы снимаете эту квартиру?

– Десять лет, господин комиссар. С тех пор как уехали из Сен-Рафаэля. Словом, с тех пор, как пошатнулось здоровье мужа. Мы и в Париж-то перебрались, чтобы его было легче лечить.

По меньшей мере странно! Разве на Лазурном берегу мало выдающихся врачей, а парижская толчея благоприятно действует на разум бедного старика?

Ле Клоаген сидел у себя в комнате, как хорошо выдрессированная собака, которая не выходит из конуры при посетителях. Мегрэ хотелось снова его увидеть, потолковать с ним. Сказать, что это симпатия, было бы не точно. Просто комиссар чувствовал, что его тянет к бедняге, что он, Мегрэ, начинает понимать его, вернее, проникать в тайну его злополучной жизни.