Подросток Ашим
Шрифт:
Зато он много думал о Майракпак. Её ник казался смутно знакомым. А может, он просто выделялся из всех, потому что был неудобным, длинным, вот Мишка и замечал его на форуме в первую очередь?
Как-то в общем разговоре кто-то назвал Майракпак Майрой, и кто-то ещё сказал: «Да, пускай ты будешь Майра», и Майракпак возразила: «Тогда лучше Мойра. Это богиня судьбы». Несколько человек написали: «Ну, хитрая! Хочешь наши судьбы решать?», или что-то в таком роде. И она миролюбиво ответила: «Нет, я только изредка буду вмешиваться» и добавила смайлик.
Так она из Майракпак Мойрой стала. Что ни
Зато очень скоро стало понятно, что Леди Ночь — это Кирка. Она писала: «Собираемся на автостанции в воскресенье в 8-00, едем в Ручейное смотреть палаты купца Тимофеева, ну и на шашлыки, конечно», или же: «Едем в ДК машзавода, там выступают….» и длинный перечень, Мишка не вникал.
В классе Кирка к нему не подходила, а в личку прислала сообщение: «Ты что не пришёл на вокзал, спишь долго?». Он целый вечер и целое утро думал, что ответить, и в классе сидел — думал, не глядя в её сторону, а поздно вечером написал: «Ага, спать люблю долго». Назавтра от Кирки пришло сообщение: «Если тебе не дают дома денег, то это не проблема». И на уроках потом он чувствовал на себе её взгляд. Кирка ждала от него чего-то, и он не понимал, чего.
Настал день, когда он только вышел на улицу после уроков, и Кирка вдруг очутилась рядом и пошла по улице вместе с ним. Она трещала про то, что Катушкин сегодня свалил в коридоре пальму — носится, как ураган, он и колонну бы снёс, наверное. И малявка Котова утащила для него из чужого класса совок и веник, а чужая учительница, не поняв ничего, погналась за ней, и всем было смешно. И она, Кирка, вечером про всё напишет на форуме, если её только не опередят.
— Алая Роза, как ни откроешь форум, всегда он-лайн, не заметил? — спрашивала она Мишку.
И он в растерянности кивал, а она быстро искала, о чём заговоить ещё, точно боялась остановиться, чтобы он не спросил: «А тебе, вообще-то, куда?» И так они дошли до его троллейбусной остановки, и он прыгнул в троллейбус, и уже потом спохватился и буркнул:
— Пока.
А назавтра он уже думал, подойдёт она после уроков или не подойдёт, а она в классе на него не обращала внимания, но на улице — да, подошла! И опять она говорила без передышки, и он думал: «Она тоже умная, как Майракпак. Они обе умные, но она другая».
Он совсем не узнавал Кирку. Она не только на Майрахпак, она и на себя непохожа была. Всегда уверенная, всегда знающая, что делать, она теперь действовала ощупью, точно боясь, что он может сделать в ответ что-то не то, что он вдруг обидит её. И всё же она шла на его остановку за ним, на привязи.
И уже когда подъехал его троллейбус, она вдруг, на глядя на него, выпалила:
— Маме надо одну программу с диска установить. Может, пойдём, посмотришь?
И он перешёл дорогу и сел с ней в её маршрутку, и они выехали за город, где всюду лежал снег и среди снега в рядок стояли трёхэтажные кирпичные дома, и заборы вокруг тоже были кирпичными. В калитке была железная дверь с глазком, и Кирка отомкнула её своим ключом. Мишке всё было удивительно. Они шли через двор к дому. Какие-то зелёные деревья, но не ёлки, стояли, присыпанные снегом. По левую руку Мишка увидел небольшую ледяную горку и ледяного медведя, сидящего,
— Это папка мне заказывает у Ерзутова, — кивнула Кирка на медведя. — Каждый год Ерзутов рубит мне, как маленькой, нового… Только морозы начнутся. Видишь, в этом году — это гризли.
В медведе прыгало солнце — где-то внутри, точно горели фонарики. Мишка это отметил мельком. И внутри дома тоже оказалось очень светло, и по стенам— не поймёшь, где зеркала, где светильники — всё квадратами, и по ним вились растения…
Мишка в первый раз беспокоился, что вдруг у него что-то не получится с установкой программы. Только он нагнулся ботинки снять — как Киркина мама сбежала по винтовой лестнице в прихожую и кивнула им так, будто раз Мишка к ним пришёл, то теперь всё в будет порядке.
Киркина мама была очень высокая и худая, в чём-то цветном, жёлто-пятнистом и с длинными распущенными волосами. Они падали на леопардовую кофту белым плащом. Только ни на кого не похожая женщина и могла жить здесь, подумал Мишка. А программы оказались так себе, ничего особенного. Что-то про моды и про причёски. И что их не установить было, там же всюду подсказки. Мишку всегда удивляло, что люди боятся сделать что-нибудь сами — и в этом все были похожи. И тётя Маша, соседка-медсестра, звала Мишку к своему компьютеру из-за всякой ерунды, и вот Кирина мама — тоже.
Он запомнил, как они с Киркой стояли в её комнате возле окна. Парк во дворе был совершенно сказочный, вполне хватило бы Киркиного парка, чтобы запомнить этот день, носить его в себе и доставать из памяти, когда захочешь, и разглядывать со всех сторон, припоминая его весь, до минуты. А Киркину комнату он не смог толком разглядеть — вроде бы, они сразу оказались у окна. «Мы же в одном классе с Киркой, а у неё — так… Чего только не бывает», — машинально отметил он, а его уже несло дальше, и он не знал, что ещё будет.
Кирка тоже не знала. Она думала, что вдруг Мишка обнимет и поцелует её, и ей заранее было страшно. Но он только стоял и глядел, и Кирка не понимала, что делать. Потом вдруг ей вспомнилось, как в каком-то кино девушка водила пальцами по лицу мужчины, точно рисовала его. Кирка подняла руку и дотронулась до Мишкиного лба. Он закрыл глаза, а она водила ладонями вдоль его щёк, пальцами проводила по носу и по губам, по бровям и векам — точно старалась запомнить его черты, впитывала их в память и глазами, и пальцами. «Не надо притворяться, — думала Кирка. — Сейчас не надо притворяться…» Она понимала теперь, что долго, долго притворялась, что ей не хочется обнять Мишку Прокопьева и прижаться щекой к его щеке. А теперь не надо было притворяться!
Мишка возвращался из загорода в сумерках, сам не помня себя, не видя никого вокруг. На заледенелой, накатанной дорожке стучали клюшки, Мишка машинально ступил на лёд и чуть не поскользнулся — и тогда Борька Сомов окликнул его. А Толик Петров сказал:
— Ты что, у него теперь другие друзья, — таким тоном, точно давно ждал, что Мишка, пообтесавшись среди мажоров, перестанет замечать старых друзей, и теперь даже доволен был, что не ошибся в своём предчувствии. А Мишка, только когда поднимался в подъезде по лестнице, понял, что это были друзья и они говорили о нём.