Подросток Ашим
Шрифт:
— Мы пришли навестить тебя.
Он не знал, что делать, когда тебя пришли навестить, и он очень стеснялся мамкиных баулов. Она закупала много товара, что-то до поры хранилось у неё в железном контейнере на рынке, а что-то дома.
И Котовы его тоже, видно, стеснялись. Без звонка в гости ходить невежливо. Но его телефона никто не знал, а адрес Катя нашла в классном журнале. Она открыла нужную страницу как будто из простого любопытства, и тут же классная вошла и отчитала её. Дети с первого класса знают, что нельзя ничего трогать на учительском
На кухне брат и сестра вытаскивали из пакета виноград, как будто не настоящий, и виноградины раскатывались по столу и падали на пол, разбегались, упругие и быстрые. За виноградом появилась баночка какой-то красной ягоды. Из ягоды Катя тут же взялась варить компот, и всё пробовала его, морщилась и добавляла сахар из сахарницы, точно не было ничего важней, чем его компотом напоить. А потом с компотом пошли в комнату. Он думал: хоть бы мать не пришла раньше времени, не увидела их здесь с чашками. А ещё думал, как это — быть братом и сестрой?
Костя кивнул на компьютер, спросил:
— А ты кто на форуме?
Он смутился:
— Я — н…нет. Я только читаю, что пишут… Иногда.
— Понятно, — протянул Котов и потупился. Как же — напомнил ему, что над ним и на форуме смеются.
Лёша почувствовал, как Котову неловко.
— Я, если тебе нужно будет, Кукуруза, — сказала ему Катя. — А Костя — Бамбук.
Котовы поглядели друг на друга и улыбнулись.
— Только мы редко выходим на форум, — сказал Костя. — Мы же ещё и в музыкалке учимся.
Он никогда не ходил в музыкалку и не мог найти, о чём с Котовыми говорить.
И он видел, что они оба не знают, как его называть. К нему обращались: «Послышай», «Знаешь…» — и только уходя, Катя спросила:
— Михайлов, а тебя хорошо лечат? Что-то ты такой бледный…
И только когда за ними дверь закрылась, он понял, что к нему и впрямь приходили одноклассники. Он кинулся к компьютеру — написать Мойре, что его пришли навестить! Но тут в дверях заскрипел ключ, и он поскорей лёг в постель и укрылся. Мама ходила по дому и что-то роняла и говорила над ним про чашки — что надо из одной чашки пить, а он, видать, каждый раз чистую берёт, вот уже три грязные стоят. И он думал о том, что она ещё в кухне не была. Не видела, что весь стол завален гостинцами. Вот она удивится, что к сыну приходили друзья. Такого ещё ни разу не бывало. Вдруг она рассердится, станет кричать?
Лёша старательно делал вид, что спит — так крепко, что его не разбудишь. Он уткнулся в подушку, замер, зажмурился изо всех сил. Но мама всё говорила и говорила без остановки. Она сообщала, что в лицее скоро опять будет собрание — его классуха звонила ей на мобильник, а если просят прийти, это верный признак — заставят на что-то деньги сдавать.
— Сейчас так — знай успевай, поворачивайся, денежки и туда и сюда неси… — жаловалась она ему.
Он не шевелился. Мама топталась возле его кровати, допытывалась:
— Ты, правда, спишь, что ли? — точно не веря ему, точно он плохо показывал,
— А куда, на какую олимпиаду ты ходил? Учительница мне сказала — мол, пошёл, не спросясь ни у кого …
Мама не понимала, что олимпиада была в Интернете.
Он не отвечал ей.
Она сокрушалась:
— И мне ведь ничего не сказал, что пойдёшь. Классная твоя ругает меня, а я знала, что ли?
Мама помолчала, а потом сказала в сердцах:
— Да и не виновата я, что тебе ума не дано, как ещё кому-то. Что ли, Прокопьев у вас в отличниках? На прошлом собрании-то гляжу — его мать сидит и вся светится: во как повезло. И на нас ни на кого не глядит, на других-то родителей — мол, я сама по себе. Зла на таких не хватает. Мы, что ли, виноватые все, что тебе одной повезло?»
У него затекла рука, и он боялся, что шевельнётся и тем самым выдаст себя. «Повезло, повезло», — говорила мама над ним, и её слова рассыпались, пока падали вниз, к нему на кровать, и меняли значение. От них оставалось только: «Зло… зло…» — и слышалось уже: «Зла не хватает…»
Он всегда думал, почему мама так говорит? Вот ведь оно, зло — так и слышится в её голосе. Почему его — не хватает?
А теперь только хотел подумать об этом — и вдруг ему вспомнилось, как Майракпак приказала: «Жалей её!». И он подумал, что, может быть, мамка только и ждёт, чтобы её пожалели. Раньше ему такое в голову не приходило. А теперь получалось, что вот от чего это бесконечное ворчание и жалобы, жалобы, среди которых он рос — она ничего не представляет про радости…
Было непривычно так думать о маме, и даже немного страшно — как будто он большой, а она маленькая. Мама шмыгала носом, как в детском саду, и жаловалась на маму Прокопьева. Может, думала, что сын услышит её сквозь сон, а может — что её слушает кто-то невидимый.
— А теперь ведь она и вовсе на собрания не ходит, — сокрушалась мама. — Что ей с нами сидеть? Знает, что её не заругают, ходи — не ходи. Как же, такой сыночек у неё… Гоооордость лицея…
Она протянула «гооордость», налегая на «о» — должно быть, передразнила кого-то из учителей. Вздохнула тяжело:
— Так она, с гордостью-то, как хочет, так и поступает. Все бы хотели всегда как хочешь, так и поступать…
«При чём тут… при чём тут мама Прокопьева? — думал Лёша. — Зачем сейчас — ещё и о ней?»
Ему хотелось куда-то спрятаться от всего, что происходило с ним в последние дни, и он твердил про себя: «Я сплю, я уже сплю», — а потом и в самом деле заснул. Но и во сне он знал, что в его жизни вот-вот начнёт что-то меняться. И от этого было ему теперь хорошо. Только под утро опять приснилось, что он падает вниз — там, на стройке, и тогда он закричал и проснулся.
И потом ещё много лет ему нет-нет да и снилось, что парень, строитель, не появился вовремя — и он сделал то, зачем поднимался наверх, и летит к земле, на торчащие из неё, как зубы, конструкции, и назад уже отыграть нельзя.