Подросток Ашим
Шрифт:
И ещё один кивнул на детсадовца:
— Нам скорую вызвать надо. Вот, его бабушке.
Мишке сколько раз говорила мама, и отец говорил: если будут отнимать у тебя деньги, мобильник, много на одного — отдай, не противься. Главное — чтобы ты сам целый был, а мобильник другой купим.
Но Мишка знал — так, сразу ему мобильник не купят, надо будет ждать ещё какого-нибудь поступления денег. А самое главное было в том, что они говорили — им скорую вызвать. Для бабушки. Хотя всем ясно было, что они врут.
Скорую для больной бабушки вызывать — хорошо. Получалось, что плохое они прикрывают хорошим. И Мишку просто захлестнула нелепость
И уж дрался он в тот раз так, как никогда в жизни не дрался. А драться-то он не умел. И он царапал ногтями лица и в перчатки впивался зубами, и бил головой, и ногами бил, дрыгался, когда свалили его и он встать не мог. Потом он уже не мог сопротивляться, и больно уже не было, только ощущение потери и безнадёжности, ощущение, что всё рушится. Так бывает, оказывается, когда твоё тело пытаются разрушить нарочно, и нарочно стараются, чтобы тебе больно было.
Он чувствовал, что у него шарят в карманах. Потом было очень тихо. Он и очнулся-то от тишины, от того, что было невероятно тихо, спокойно, бело. Падал пушистый снег, и его было много. Только вокруг места, где он лежал, снег только ещё прикрывал следы, только начинал засыпать пятна.
Мишка не понимал, его была кровь или чья-то. Потом понял, что и во рту у него тоже кровь, сплюнул красным и стал есть снег. В снегу он увидел знакомую синюю крышку от пластикового лотка. Присел, удивился, что лоток так и оставался закрытым. Он был цел, и внутри было жаркое. Поселковые разбили банку с морсом, вылили борщ и унесли фрукты. Пустая сумка виднелась в снегу поодаль.
Мишка медленно пошёл среди гаражей, понёс отцу мамино жаркое.
Когда он добрался до больницы, нужная дверь была уже заперта, и ещё одна дверь тоже была заперта. Сбоку Мишка увидел звонок, но испугался и не позвонил. И у него не было мобильника, чтобы сказать отцу, что он здесь, под окнами, он принёс жаркое!
Отцовская палата была на втором этаже, на стекле был приклеен большой номер «7», и Мишка бросался снежками, пока не попал один раз, и потом второй. На второй раз за стеклом появилось чьё-то неоформленное, непрорисованное лицо. А потом и отец выглянул в окно, в узкую форточку, и велел к первой двери идти — отец договорился, чтобы Мишке открыли.
Он не спросил, почему Мишка только жаркое принёс, и почему не позвонил по мобильнику, и где мама — вообще ничего не спрашивал.
Ночью Мишку рвало, и мама скорую вызвала, чтобы по тёмному городу ехать в больницу. Мишка лежал на длинных носилках головой вперёд и точно въезжал в ночные огни, всё кругом мелькало. Мама сидела с Владиком на руках и говорила кому-то растерянно:
— Уже трое из семьи будут в больнице лежать…
Но всех троих быстро выписали. Мишка с Танькой опять стали в школу ходить, а папа стал лежать на диване, и когда мамы не было, надо было выносить тазик, в который его рвало, и после этот тазик споласкивать. А главное, надо было, чтобы всегда было тихо.
Мишка слышал, как Владька говорил маме:
— Давай снова попросим, чтоб папу приняли на работу?
А она отвечала:
— Да куда же сейчас — на работу? Раньше наш папка никому не сгодился, а теперь он вот такой…
Мишка не разобрал, что мама сказала дальше. В её голосе было столько горечи, что он вообще перестал что-нибудь понимать. Только машинально отметил, что мама, оказывается, и с Владькой тоже ходила за папу просить—
Мишка ощутил подобие ревности оттого, что это, оказывается, был не только его с мамой секрет. А он и без того чувствовал, как всё привычное рассыпается на кусочки — как тогда, за гаражами ему казалось, что его тело сейчас рассыплется и перестанет быть.
Теперь всё, казалось, вот-вот перестанет быть, и он в такие минуты мамины слова повторял про себя на разные лады: «Я буду служить тебе вечно, вечно…»
Он и сейчас иногда вспоминает — не часто, чтобы слова не потеряли своей волшебной силы. Он их про запас держит. А самое плохое ему уже почти не вспоминается. Только начнёт наплывать огромное пространство с редкими группками людей и незнакомый человек с необыкновенно добрым лицом скажет: «Здесь наша могила, а ваша — вот, рядом», — как Мишка сразу головой помотает и начнёт думать о чём-то обычном, что у всех есть. Быстрей, быстрей — вспомнит, какой диск он у Толика взял, игра-то не идёт без диска… Да только и об игре думать надо было осторожно, чтобы не вспомнилось о том, что за компьютером сидеть сколько хочешь ему разрешили только когда не стало отца. Прежде надо было каждый раз спрашивать, даже чтобы домашнее задание сделать.
После уже мама разбирала в кухне бумаги, исчерканные тетради и распечатки, тоже исчерканные кое-как поверх аккуратных строчек.
— Это папины работы. Папины конспекты. И вот контрольная, так и не сдали… — говорила она им троим, сидевшим молча. А что-то она откладывала в стороны и объясняла:
— Это я ему писала. И это… Вот, это всё можно выбросить…
И было странно: если живой человек что-то писал, то можно выбросить, не дав никому прочитать. А если человек уже умер, то написанное приобретало особую ценность и все бумаги надо было запихивать в этажерку, и уминать, чтобы они не топорщились в разные стороны.
И тут мама перебила его мысли — сказала, что он может садиться за компьютер, когда ему будет нужно. А до этого он мог только у Борьки Сомова или ещё у кого-то из ребят поиграть немного, но нельзя было даже самому выбрать игру.
Мишкины родители использовали компьютер как печатную машинку, ну и для выхода в Интернет, им мало что было нужно, и Мишка теперь говорил маме, что ещё купить, писал на листочке, и мама всё покупала, не переспрашивая. И когда он открыл корпус, чтобы добавить оперативной памяти, мама тоже ничего не сказала, только заглянула вовнутрь с интересом. И он знал, что, само собой, он ничего не сломает, и было удивительно — что берёшь и делаешь именно то, что нужно, и никто не мешает тебе. Так удивительно, просто до этой затычки в груди, которая мешает тебе дышать.
У Мишки появлялась иногда… затычка. Как будто без причины. Мама про отца говорила, что он самый необыкновенный человек, которого она знала, и Мишку просто раздирало от желания узнать, что в его отце было такого особенного. Он теперь винил себя за то, что слыхал от отца в основном придирки и замечания. Что-то в Мишке не так было, если самый лучший, самый умный на свете человек не говорил с ним так, как всегда говорит мама. Потеря чего-то, чего он так и не узнал, была с Мишкой теперь всюду. Он думал о себе: «Я олух, я совсем никудышний человек», — хотя у него вдруг появилось много тем в разговорах и его все слушали.