Подросток
Шрифт:
– Это ты, Аркадий! Наконец-то! Ну, так ты здоров же, здоров наконец?
Он схватил меня за руки, крепко сжимая их; одним словом, он был в таком искреннем восхищении, что мне мигом стало ужасно приятно, и я даже полюбил его.
– К тебе первому!
– Alphonsine! — закричал Ламберт. Та мигом выпрыгнула из-за ширм.
– Le voil?! 114
– C'est lui! 115 — воскликнула Альфонсина, всплеснув руками и вновь распахнув их, бросилась было меня обнимать, но Ламберт меня защитил.
114
Вот он! (франц.)
115
Это он! (франц.)
– Но-но-но, тубо! — крикнул он
Я вошел и стал посреди той комнаты, оглядываясь и припоминая. Ламберт за ширмами наскоро переодевался. Длинный и его товарищ прошли тоже вслед за нами, несмотря на слова Ламберта. Мы все стояли.
– Mademoiselle Alphonsine, voulez-vous me baiser? 116 — промычал длинный.
– Mademoiselle Alphonsine, — подвинулся было младший, показывая ей галстучек, но она свирепо накинулась на обоих.
– Ah, le petit vilain! 117 — крикнула она младшему, — ne m'approchez pas, ne me salissez pas, et vous, le grand dadais, je vous flanque ? la porte tous les deux, savez-vous cela! 118
Младший, несмотря на то что она презрительно и брезгливо от него отмахивалась, как бы в самом деле боясь об него запачкаться (чего я никак не понимал, потому что он был такой хорошенький и оказался так хорошо одет, когда сбросил шубу), — младший настойчиво стал просить ее повязать своему длинному другу галстух, а предварительно повязать ему чистые воротнички из Ламбертовых. Та чуть не кинулась бить их от негодования при таком предложении, но Ламберт, вслушавшись, крикнул ей из-за ширм, чтоб она не задерживала и сделала, что просят, «а то не отстанут», прибавил он, и Альфонсина мигом схватила воротничок и стала повязывать длинному галстух, без малейшей уже брезгливости. Тот, точно так же как на лестнице, вытянул перед ней шею, пока та повязывала.
116
Мадемуазель Альфонсина, поцелуйте меня (франц.)
117
А, гадкий мальчишка! (франц.)
118
Не подходите ко мне, вы меня запачкаете, и вы тоже, верзила; а то, знаете, я вас обоих тут же выставлю за дверь! (франц.)
– Mademoiselle Alphonsine, avez-vous vendu votre bologne? 119 — спросил он.
– Qu'est que ?a, ma bologne? 120
Младший объяснил, что «ma bologne» означает болонку.
– Tiens, quel est ce baragouin? 121
– Je parle comme une dame russe sur les eaux min?rales, 122 — заметил le grand dadais, 123 все еще с протянутой шеей.
119
Мадемуазель Альфонсина, вы продали вашу болонку? (искаж. франц.)
120
Что это такое, моя «болонь»? (франц.)
121
Что за страшный жаргон? (франц.)
122
Я говорю как русская дама на минеральных водах (ломан. франц.)
123
верзила (франц.)
– Qu'est que ?a qu'une dame russe sur les eaux min?rales et… o? est donc votre jolie montre, que Lambert vous a donn?? 124 — обратилась она вдруг к младшему.
– Как, опять нет часов? — раздражительно отозвался Ламберт из-за ширм.
– Проели! — промычал le grand dadais. 123a
– Я их продал за восемь рублей: ведь они — серебряные, позолоченные, а вы сказали, что золотые. Этакие теперь и в магазине — только шестнадцать рублей, — ответил младший
124
Что такое русская дама на минеральных водах … и где же красивые часы, что вам подарил Ламберт? (франц.)
123a
верзила (франц.)
– Этому надо положить конец! — еще раздражительнее продолжал Ламберт. — Я вам, молодой мой друг, не для того покупаю платье и даю прекрасные вещи, чтоб вы на вашего длинного друга тратили… Какой это галстух вы еще купили?
– Это — только рубль; это не на ваши. У него совсем не было галстуха, и ему надо еще купить шляпу.
– Вздор! — уже действительно озлился Ламберт, — я ему достаточно дал и на шляпу, а он тотчас устриц и шампанского. От него пахнет; он неряха; его нельзя брать никуда. Как я его повезу обедать?
– На извозчике, — промычал dadais. — Nous avons un rouble d'argent que nous avons pr?t? chez notre nouvel ami. 125
– Не давай им, Аркадий, ничего! — опять крикнул Ламберт.
– Позвольте, Ламберт; я прямо требую от вас сейчас же десять рублей, — рассердился вдруг мальчик, так что даже весь покраснел и оттого стал почти вдвое лучше, — и не смейте никогда говорить глупостей, как сейчас Долгорукому. Я требую десять рублей, чтоб сейчас отдать рубль Долгорукому, а на остальные куплю Андрееву тотчас шляпу — вот сами увидите.
125
У нас есть рубль серебром, который мы заняли у нашего нового друга (ломан. франц.)
Ламберт вышел из-за ширм.
– Вот три желтых бумажки, три рубля, и больше ничего до самого вторника, и не сметь… не то…
Le grand dadais так и вырвал у него деньги.
– Dolgorowky, вот рубль, nous vous rendons avec beaucoup do gr?ce. 126 Петя, ехать! — крикнул он товарищу, и затем вдруг, подняв две бумажки вверх и махая ими и в упор смотря на Ламберта, завопил из всей силы:
– Oh?, Lambert! O? est Lambert, as-tu vu Lambert? 127
126
возвращаем вам с большой благодарностью (франц.)
127
Эй, Ламберт! Где Ламберт, ты не видел Ламберта? (франц.)
– Не сметь, не сметь! — завопил и Ламберт в ужаснейшем гневе; я видел, что во всем этом было что-то прежнее, чего я не знал вовсе, и глядел с удивлением. Но длинный нисколько не испугался Ламбертова гнева; напротив, завопил еще сильнее. «Oh?, Lambert!» и т. д. С этим криком вышли и на лестницу. Ламберт погнался было за ними, но, однако, воротился.
– Э, я их скоро пр-рогоню в шею! Больше стоят, чем дают… Пойдем, Аркадий! Я опоздал. Там меня ждет один тоже… нужный человек… Скотина тоже.. Это все — скоты! Шу-ше-хга, шу-шехга! — прокричал он вновь и почти скрежетнул зубами; но вдруг окончательно опомнился. — Я рад, что ты хоть наконец пришел. Alphonsine, ни шагу из дому! Идем.
У крыльца ждал его лихач-рысак. Мы сели; но даже и во весь путь он все-таки не мог прийти в себя от какой-то ярости на этих молодых людей и успокоиться. Я дивился, что это так серьезно, и тому еще, что они так к Ламберту непочтительны, а он чуть ли даже не трусит перед ними. Мне, по въевшемуся в меня старому впечатлению с детства, все казалось, что все должны бояться Ламберта, так что, несмотря на всю мою независимость, я, наверно, в ту минуту и сам трусил Ламберта.
– Я тебе говорю, это — все ужасная шушехга, — не унимался Ламберт. — Веришь: этот высокий, мерзкий, мучил меня, три дня тому, в хорошем обществе. Стоит передо мной и кричит: «Oh?, Lambert!» В хорошем обществе! Все смеются и знают, что это, чтоб я денег дал, — можешь представить. Я дал. О, это — мерзавцы! Веришь, он был юнкер в полку и выгнан, и, можешь представить, он образованный; он получил воспитание в хорошем доме, можешь представить! У него есть мысли, он бы мог… Э, черт! И он силен, как Еркул (Hercule). Он полезен, только мало. И можешь видеть: он рук не моет. Я его рекомендовал одной госпоже, старой знатной барыне, что он раскаивается и хочет убить себя от совести, а он пришел к ней, сел и засвистал. А этот другой, хорошенький, — один генеральский сын; семейство стыдится его, я его из суда вытянул, я его спас, а он вот как платит. Здесь нет народу! Я их в шею, в шею!