Подсолнух
Шрифт:
Лиза так низко опустила голову, что даже шею заломило.
— Думаю, что ждут, — послышалось над ее пылающим ухом. — Хотя подтверждения я не получу никогда… Могу только предполагать.
Никита замолчал. А Лиза в который раз вспомнила акварель из папки с его рисунками. Она как-то однажды без разрешения раскрыла эту папку, забытую Никитой на обеденном столе. Со двора доносились голоса бабушки и Никиты, помогавшего приладить щеколду к калитке, а Лиза лихорадочно листала рисунок за рисунком. Мысль о том, что она делает это без спроса, ошпарила, как кипятком, в тот момент, когда с листа на Лизу взглянули блестящие, будто смоченные слезами глазищи. Женщина
Автор портрета не льстит женщине, не преуменьшил ее возраст, и ревнивый Лизин взгляд отметил легкую сетку морщин возле глаз и усталую поперечную складку между бровями.
Машинально просмотрев еще несколько рисунков, Лиза опять наткнулась на портрет этой женщины. Теперь она смеялась. Откинув назад голову и запустив пальцы в длинные, разметавшиеся по плечам волосы, женщина хохотала так заразительно, что невольно Лиза тоже улыбнулась. А на следующем рисунке женщина брела по аллее с тоненьким черноглазым подростком, очень похожим на нее. Они смотрели друг на друга одинаковыми глазами. А Лиза видела мысленно такое же счастливое, улыбающееся лицо Никиты, не сводящего с них влюбленного взгляда. Потом замелькало лицо мальчика, написанное красками, карандашом, фломастерами. Шальная мысль мгновенно пронеслась в Лизиной голове, но тут же испарилась. Подросток мог быть только младшим братом Никите…
Последним в папке оказался ее, Лизин, портрет. Бесцветные реснички, нахальные веснушки, в беспорядке раскиданные по лицу, рыжая челка, прилипшая ко лбу. Лиза вздохнула от огорчения. Рядом с черноглазой женщиной она безнадежно проигрывала…
…— Ты говорил, что вам тесно в одном городе, — не поднимая головы, произнесла Лиза.
— Если бы в городе… — Голос Никиты прозвучал отрешенно. — Было ощущение, что лишь на другой планете… может быть… продохнется…
— Было? — уже совсем махнув рукой на самолюбие, уцепилась Лиза за спасительное слово, которое вырвалось у Никиты.
Никита помолчал, потом взял в ладони Лизину голову.
— Я дурак! Мучаю тебя… Но то, что принадлежит не мне одному… об этом не могу… Даже тебе!.. Вернее, а тебе тем более… Мы простились с ней навсегда. Она так хотела… Она толкнула меня к тебе… Она знала, что я тебя встречу…
— Как это? — изумленно прошептала Лиза.
Не выпуская из рук ее голову, Никита мгновенным усилием растопил у себя в глазах поселившуюся было тоску, ответил:
— А вот так… И, пожалуйста, больше никогда ни единого слова. Никогда…
Лиза поспешно кивнула. А Никита бережно притянул ее голову к себе и дотронулся до кончика Лизиного носа сухими губами…
…Вспорхнувшая с одуванчика бабочка-капустница вернулась на лицо Терентьича. Старик наклонил к девушке свое доброе морщинистое лицо, зашептал, украдкой поглядывая на дверь:
— Слышь, очухался твой сердечный, глаза открыл.
У Лизы заломило в висках. Она взглянула на Терентьича, хотела что-то сказать, но пересохший язык не повиновался. И Лиза пробормотала что-то невразумительное.
Поднимая пыль, прошагал мимо крыльца строй пограничников. Все головы были, как по команде, обращены в сторону больничных окон, в мальчишечьих глазах Лиза прочла тревогу и растерянность… «Господи, ну почему
«Ну и пусть… — Лиза жестко и вызывающе поглядела на Терентьича. — И пусть… Любой из них, только не Никита. И совсем мне не совестно. Ну ничуть…»
Пронзительный крик сцепил на мгновение недоумевающий взгляд Терентьича с перепуганными глазами Лизы.
— Даниловна, — огорченно прошептал старик.
И точно, из-за низенького палисадника, куда минуту назад пропылил строй пограничников, появилась тощая фигура Даниловны.
Увидев на крыльце Терентьича, старуха метнулась к нему, но неверные ноги не захотели поднять Даниловну на крыльцо, подогнулись бессильно.
— Скрыли, скрыли правду-то. Обманули Даниловну… — бормотала себе под нос старуха, располагаясь в пыли рядом с крыльцом.
— Внучок твой только что глаза открыл, — с беспокойством всматриваясь в ее лицо, произнес Терентьич.
Даниловна отмахнулась от старика каким-то беспечным молодым жестом, принялась расправлять юбку суетливыми движениями худых рук.
Лиза схватилась за перила крыльца и, замерев, не сводила глаз с Даниловны. А та, казалось, была настолько погружена в свои ощущения, что даже не понимала, где находится. Терентьич поглядел на побелевшую Лизу, хотел что-то сказать, но прислушался, к тому, что творится в больнице, и бесшумно скрылся за дверью. Только тут Лиза заметила, что синие сумерки сгустились в короткий вечер, который незаметно переползет в холодную бесконечную ночь. Вспыхнули неярким светом больничные окна. Просторная бабушкина кофта не согревала, и Лиза то и дело вздрагивала от пронизывающей сырости, которой успел напитаться воздух во время короткого дождя.
Даниловна все так же сидела на земле возле больничного крыльца, поглядывая на Лизу с недоброй усмешкой. Лиза мысленно уже несколько раз приподнимала Даниловну с земли, пристраивала на ступеньках крыльца, но всякий раз колючие глаза старухи сковывали ее движения. И каждая из них оставалась на своем месте…
— …Я знал, что со мной приключится что-нибудь в этом роде, — признался Никита, когда Лиза заговорила с ним однажды про Даниловну. — Так случилось, что ни бабушек, ни дедушек у меня не было… И вот, пожалуйста…
— А ты представляешь, что с ней будет, когда ты уедешь? У меня от этой мысли даже мурашки… Как ты ее оставишь?
— Кто тебе сказал, что оставлю?
— А как же? — изумилась Лиза.
— Пока еще и сам не знаю… Но не оставлю! Я теперь отвечаю за нее.
— Ну уж, это совсем по Экзюпери…
— Не по Экзюпери, а по-человечески… — возразил Никита. — Знаешь, у меня была… одна знакомая… Она так плакала всякий раз, когда слышала о том, что где-то на другом континенте, за тридевять земель от нее, голодают дети или беззащитных стариков расстреляли в палестинской деревне. И не просто плакала. Я видел… я знал, что если б от нее зависело их спасение, она бы отдала все. Даже жизнь… Моя знакомая… она чувствовала естественную человеческую ответственность за все, что происходит. Как и должен чувствовать нормальный, здоровый человек. Это норма. А все остальное — извращение. Но почему-то такая вот обостренная ответственность за судьбы других, беззащитных людей воспринимается чуть ли не нервным заболеванием, а вот нежелание отягощать себя чужими бедами — нормой…