Поджигатели
Шрифт:
Я отвернулась от города и посмотрела на Джаспера Блэка.
— Ты невысокого мнения о людях, правда?
Он пожал плечами.
— Я журналист, — сказал он.
— А я человек. Рада познакомиться. Моя квартира пахнет жареной картошкой. Я делаю самые обычные вещи, например хожу по магазинам и смотрю, как взрывается моя семья. Не думаю, что ты хоть что-нибудь об этом знаешь. Я правда не понимаю, чего ты от меня хочешь. Наверно, тебе в кайф ходить по трущобам, да? Ты, может, хочешь, чтобы мы опять занялись сексом? Может, ты не заметил, что я чуть не умерла и из меня торчат трубки? Или, может, ты правда хочешь помочь. Ну, если так, то можешь начать с того, чтобы проявить некоторое уважение к простым людям, потому что я одна из них.
— По-моему, ты не совсем справедлива, — сказал Джаспер Блэк.
— Ах так. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты пришел
Джаспер Блэк встал и уставился на меня. Он стоял, очень высокий, бледный, внизу мерцали лондонские огни, а небо было красным от заката.
— Ну и отлично, — сказал он. — Отлично.
Он повернулся и пошел из палаты. Я не могла этого вынести. Пустота внутри меня взбесилась. Я чувствовала, как она зубами грызет мой желудок, и ногтями скребет изнутри мою кожу. Я закричала ему:
— Остановись. Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одну. Прости меня, Джаспер. Не бросай меня, у меня никого нет. Ничего. НИКОГО.
Джаспер Блэк остановился, но не повернулся. Он стоял совсем неподвижно. Я перестала кричать и смотрела на его спину и думала, что он сделает. Все женщины в палате и их посетители вылупились на нас. Было видно, как их больные глаза перескакивают с него на меня. Головы поворачивались взад-вперед, словно это общие планы во время телевизионной трансляции теннисного матча на Уимблдоне. Вот такой Уимблдон ты любишь, Усама. Большинство зрителей умирает, и никакой клубники. [17]
17
Клубника со сливками — традиционное угощение на Уимблдонском турнире.
Джаспер Блэк сделал один медленный шаг вперед, потом другой, а у меня из глаз уже текли слезы, и я не видела, как он выходит из палаты, только слышала его шаги на линолеуме, сначала медленные, потом все быстрее, быстрее, потом услышала, как открывается большая стеклянная дверь палаты и закрывается за ним. С минуту было очень тихо, потом послышался ужасный шум, его создавали женщины, они ахали и охали и шептались своим больным шепотком. Я зажала уши руками, чтобы не слышать этих злобных коров, но все равно их слышала, тогда я стала кричать, чтобы они все заткнулись, и потом пришел врач и сделал мне какой-то укол. Потом я неподвижно лежала и смотрела на красное зарево на внутренней стороне век.
На следующий вечер Джаспер опять пришел. Я думала, он не придет. Я так заулыбалась, что у меня лицо чуть не разорвалось надвое. Он принес фигурный шоколад, и мы сидели какое-то время, ничего не говоря, просто ели шоколад и смотрели в окно.
— Прости, Джаспер. Не надо было устраивать сцену.
— Забудь, — сказал он. — Я строил из себя невесть кого.
— Мне было плохо, потому что я изменила мужу. Мне до сих пор плохо.
Он скорчил рожу.
— Да ну тебя. Ты любила и мужа, и сына. Без вариантов. А то, что было у нас с тобой, не имеет к этому никакого отношения. Ты была испугана. Тебе нужен был человеческий контакт. Мы все иногда боимся.
— Только не ты, Джаспер.
— Особенно я, Джаспер, — сказал он.
— Чего? Чего должен бояться такой человек, как ты?
— Того же, что и все, — сказал он. — Одиночества.
— А как же твоя подруга?
— Петра-то? — сказал Джаспер Блэк. — Мне есть что рассказать про Петру. После того как мы с тобой разошлись, я стал тебя искать, но потом бросил и поехал в редакцию. Спереди машину исковеркало, но она все равно ехала. Всю дорогу до работы я думал, почему Петра не звонит? Ведь она знала, что я должен был быть на том матче. Вот я и думал, почему она не звонит, чтоб узнать, что со мной. Я звонил ей, но постоянно было занято. Я подумал, может, линии перегружены. В общем, приезжаю я в газету, там все вверх дном. Я хочу сказать, воскресной газете совершенно не надо, чтобы случились какие-то настоящие новости. В любой день недели, но особенно в субботу. А когда такие новости, ну все просто с ума сходят. Решили отменить весь обычный выпуск и дать только четыре полосы. Всех, кому удалось добраться до редакции, усадили за работу. Я приехал одним из последних. К тому времени все дороги уже перекрыли. Метро не ходило. Передвигаться было невозможно. Так что младших судебных репортеров засадили набросать на скорую руку портреты
— Нет уж. Хватит мне и тебя. Вряд ли мне бы там понравилось.
— Да и мне тоже, — сказал Джаспер. — Я просто хотел взять Петру и выбраться оттуда, как только позволят человеческие силы. Но Петры не было на месте. Я поспрашивал, но никто не знал, где она. Я забеспокоился, голову потерял — всё думал, а вдруг с ней что-нибудь случилось из-за всеобщей паники. И правда, случилось. Ну конечно. Это же Петра.
— Она не пострадала?
— Напротив, — сказал Джаспер. — Я ее нашел в редакторском кабинете, где она писала передовицу. Она оказалась единственным человеком в редакции, который не носился вокруг, как безголовая курица. Я увидел ее сквозь стеклянную стену. Она сидела очень спокойная, собранная, прихлебывала диетическую колу и писала заметку на пятьсот слов «СТРАНА СПЛАЧИВАЕТСЯ В УЖАСЕ». Я смотрел, как ее ногти стучат по клавишам. У Петры прелестные ногти. Я постучал в стекло, и она подняла на меня глаза. И тогда до меня дошло. Она так посмотрела, как будто видит меня в первый раз. У нее на лице было выражение полнейшего непонимания. Потом я увидел, как оно медленно меняется. Я заметил именно тот момент, когда она меня узнала. Меня. Человека, с которым прожила шесть лет. Потом я увидел, как она поднимает свою прелестную наманикюренную руку ко рту и ахает. И я понял. Она ахнула не потому, что у меня был жуткий вид, сломанный нос, кровь на пиджаке. Она ахнула не от радости, что я не погиб. Она ахнула потому, что только сейчас в первый раз после теракта вспомнила о моем существовании. И она поняла, что я это заметил.
Джаспер больше на меня не смотрел. Он смотрел в окно. И говорил тихо:
— Короче, я вошел в редакторский кабинет. Петра отняла руки от клавиатуры, но задержалась над ней, как будто я оторвал ее от работы из-за какой-то фигни. Мы не сказали ни слова. Только смотрели друг на друга с минуту, потом я вышел. Я пешком прошел все восемь километров до дома через этот хаос. У меня опухло лицо, мне кто-то что-то говорил, но я ничего не слышал. Было похоже на то, как смотришь на рыб в аквариуме. Я пришел домой, сел тихо на диван, а когда стемнело, даже не включил свет. Все думал. Петра объявилась часов в десять вечера и включила свет. «Слушай, — сказала она, — извини, ладно? Извини, что не позвонила. Я рада, что с тобой ничего не случилось». — «Случилось, — сказал я. — У меня в голове не укладывается, что ты села работать и даже не вспомнила обо мне». «Господи, Джас, — сказала Петра, — я же извинилась. Но мне дали написать передовицу. Передовицу, Джас. Ты что, не понимаешь? У меня приняли передовицу до последнего слова. Это главное событие в моей жизни».
Джаспер вздохнул. Под лампами дневного света он казался бледно-зеленым.
— Я только смотрел на нее, — сказал он. — По-моему, мне никогда в жизни не было так мерзко. Я смотрел на Петру и думал: «Господи, ты такая хорошенькая, и умная, и веселая, и такая законченная холодная, бессердечная дрянь». И я видел, что она смотрит на меня и думает: «Не надо так со мной, сволочь, не заставляй меня чувствовать себя виноватой, когда я прекрасно знаю, что ты ходил налево». Понимаешь, она знает. Она знает про нас с тобой. Бог знает откуда, но она знает. Может, просто поняла по моим глазам. В общем, так мы и смотрели друг на друга, ненавидели друг друга и ничего не говорили. И тогда я начал бояться. Я посмотрел на Петру, и вдруг до меня дошло, что она не одна такая. Все, кого я знаю, холодные и бессердечные. Мне никто не позвонил в тот вечер, чтобы узнать, все ли у меня в порядке. А знаешь почему? Потому что я такой же холодный, бессердечный подонок. С какой стати мне кто-то будет звонить?
Джаспер Блэк пожал плечами.
— Я думаю, ты даже слишком деликатно выразилась, — сказал он, — когда сказала, что у меня во всем теле нет ни одной косточки, не пропитанной эгоизмом. Но это одно и то же. Моя жизнь бессмысленна. У меня такие друзья, которым не интересно, взорвался я во время теракта или нет. Плевать. Есть еще кокаин.
Я смотрела на бледное и больное в свете ламп лицо Джаспера. Позади него в ночи сверкал миллион других ламп, словно дешевая бижутерия. Я вздохнула. Проклятый Лондон. Джаспер встал со стула и опустился на колени у кровати. Положил голову на одеяло у моего колена.