Поджигатели
Шрифт:
Наша кабинка стала подниматься в воздух. Это было удивительно, у меня даже мурашки побежали по коже. Жалко, что моего мальчика тут не было. Он бы сказал: ЭТО САМОЕ БОЛЬШОЕ КОЛЕСО ВО ВСЕЛЕННОЙ? Я бы сказала: нет, милый, оно не такое большое, как руль у Бога на «астре», а он бы сказал: КАК ЭТО ОНО ПОВОРАЧИВАЕТСЯ? И я бы сказала: «Оно поворачивается, потому что его заколдовал Гарри Поттер». Мой мальчик раскрыл бы глаза и замолчал бы не меньше чем на восемь секунд.
Мы с Теренсом тоже сначала сидели молча. Мы держались за руки, и слышен был только звук
— Тесса попросила меня съехать, — сказал Теренс. — Я остановился в «Травелодже».
— Очень жаль.
— Да ничего, — сказал он. — Там не так уж плохо.
— Ты знаешь, что я хотела сказать.
— Да, — сказал он.
Он вздохнул, и перед его ртом на стекле появилось пятнышко тумана и закрыло добрую долю набережной.
— Это надолго?
— Еще не знаю, — сказал он. — Посмотрим.
— Из-за меня?
Теренс покачал головой.
— Она про тебя не знает, — сказал он. — Она не может терпеть мою работу. Говорит, что я женился на работе.
— Ну, она не так уж не права.
— Да, — сказал Теренс. — Но такой уж я, верно? Я без работы буду как Англия без пенальти. Одного без другого не бывает.
Я сжала руку Теренса, а он сжал мою, и я просто старалась думать об этом и ни о чем больше.
Колесо поворачивалось. Скоро стало видно выше крыш домов по обеим сторонам реки, и Северный Лондон весь в белом камне и деньгах, и Южный Лондон весь в грязно-коричневых кирпичных высотках. С нашего места мы видели, насколько больше тросов поднималось с северного берега, чем с южного. Как будто люди, которые сделали Щиты надежды, совсем не надеялись на Брикстон, Кэмбервелл и Льюишем.
Я крепко держалась и смотрела на восток. Я пыталась разглядеть те места, где я прожила всю жизнь. Я искала свою старую школу, и «Голову Нельсона», и Веллингтон-Эстейт, и все те улицы, где я целовала мужа и провожала сына и бросила их обоих в беде. Я напряженно всматривалась сквозь изморось, я надеялась, что с большой высоты в моей жизни будет больше смысла. Я щурилась и вглядывалась, но скоро мне пришлось бросить это дело, потому что, честно говоря, нельзя разглядеть Ист-Энд за всеми знаменитыми достопримечательностями.
Наша кабинка поднималась к облакам, и было видно, как в них исчезают верхние кабинки. Теренс как раз смотрел на Лондон своими печальными глазами, полными бесконечного города. Он покачал головой.
— Так много, — сказал он. — Так много людей. Нельзя их всех огородить забором.
— Да, такое впечатление, что ты об этом думал.
— Да, — сказал Теренс. — Мы подняли разводной мост. Но эти сволочи уже проникли внутрь. Вот в чем дело. Я мог бы назвать тебе сто способов, как они могут перерезать нас, словно котят. Они могут повалить офисные здания, как домино. Могут сделать так, что вода в реке станет красной.
Мы смотрели вниз на Темзу, коричневую и грязную, которая начинала исчезать под нами в первом слое облаков.
—
— Я просто очень устал, глупо и чертовски устал, — сказал Теренс. — Как будто чрезвычайные полномочия — это палки, которыми ворошат осиное гнездо, а моя работа состоит в том, чтобы бегать и мешать осам жалить. Этого никогда не будет. Нам всего лишь надо перестать делать некоторые вещи, из-за которых эти люди хотят нас убивать.
Потом все стало серым. Лондон исчез внизу, как дурной сон. Наша кабинка поднялась в облака.
— Теренс.
— Что?
— Может, забудем про это хоть ненадолго?
Теренс повернулся ко мне, у него был такой больной и жалкий вид, что мне просто захотелось его обнять, так я и сделала. Он обнял меня очень нежно, взяв руками за плечи, потом его руки заскользили у меня по бокам, и я потянулась вверх, чтобы поцеловать его, и вдруг у меня по лицу потекли слезы, и это были не мои слезы, а его. Я целовала его, и целовала, и расстегнула его ремень, он поднял мою юбку, и в нашей заоблачной кабинке было очень тихо и одиноко, и светил очень грустный и серый свет, он шел со всех сторон, и не было ни одной тени. В нашей кабинке была длинная деревянная скамья, и я легла на нее, и дрожала, и, когда он оказался внутри меня, я вздохнула, закрыла глаза и вдохнула его запах.
С закрытыми глазами сквозь достопримечательности и сквозь Ист-Энд я увидела, как играет мой сын в желтых резиновых сапожках, я все видела очень ясно.
— Боже мой, Теренс, боже мой, мы же можем начать сначала, мы с тобой. Мы можем начать все заново.
Потом мне стало грустно и немножко больно, и мы сидели бок о бок на лавке и курили «Мальборо». Мы не смотрели друг на друга, мы смотрели на большое серое ничто по другую сторону стекла.
— Ближе я еще к небу не поднимался, — сказал Теренс Бутчер.
— Ты шутишь? Ты хочешь сказать, что никогда не летал на самолете?
— Я не имею в виду высоту, — сказал он. — Я имею в виду ощущение.
— А.
Я подумала о небе.
— Разве на небесах не должны быть ангелы, и вкусная еда, и все твои покойные родственники?
— Это голливудское небо.
— А.
— А это британское. Недорогое. Это небо на скорую руку.
Я улыбнулась, потянулась и поцеловала его, а когда я посмотрела за стекло, мы уже вышли из облаков и спускались вниз. Было видно здание парламента, такое маленькое, что можно было взять его в руки и порезать пальцы его острыми колючками.
Теренс взял меня за подбородок и повернул мое лицо вверх, так чтобы я смотрела ему в лицо.
— Я должен тебе кое-что сказать, — сказал он. — Про майский теракт.
— Нет, Теренс, давай не будем говорить про майский теракт, милый. Мы же в небесах, ты забыл? Мы с тобой. Не надо ничего портить.
Я погасила сигарету о нижнюю сторону лавки. Земля приближалась. Стали видны фонарные столбы на южном берегу, которые приближались к нам навстречу сквозь дождь, как медленные холодные ракеты.