Поэт
Шрифт:
– Значит, у вас получается так: на ловца туркмен бежит?
– Да что вы, – возразил поэт, – я совсем не то сказал. Я ожидал товарища Кирбабаева…
– Кирбабаев тебе не товарищ! – поспешно перебил его Кирбабаев, как бы боясь, что грядущий суд примет по ошибке его за однодельца нашего поэта.
– …и вдруг он идет в мою сторону. Узнав, что это Кирбабаев, я вспомнил русскую пословицу: на ловца и зверь бежит. Эта пословица означает неожиданность встречи с человеком, которого ты хотел увидеть.
– Зверь при чем? – вдруг заорал первый секретарь и, схватив свою
Поэт проследил за рукой первого секретаря и так понял его жест: несчастного Кирбабаева неожиданно прихлопнули, как зверя!
Кирбабаев стоял в почтительной близости к первому секретарю, а сейчас он совсем повернулся к нему, и они быстро заговорили по-туркменски. Поэт, конечно, ничего не понимал, кроме некоторых международных слов.
– Бзим партия хулум-булум, хулум-булум, хулум-булум – зверь бежит!
– Бзим Ленин хулум-булум! Хулум-булум! Троцкизм-бухаризм! Булум-хулум!
Булум-хулум! Булум-хулум! – зверь бежит!
– Бзим интернационализм! Булум-хулум! Булум-хулум! Булум-хулум! Булум-хулум!
Булум-хулум! – зверь бежит! Ничего не получается!
Наконец, отшлифовав на родном языке теоретические основы дружбы народов, первый секретарь обратился к поэту:
– Будь честным – и я тебе все пирощаю! Кто из местных людей научил тебя оскорбить Кирбабаева? Кирбабаев прекрасный работник. Грамотный. Четыре раз бил в Москве. Если меня завтра возьмут в обком или ЦК, Кирбабаева могут назначить даже первым секретарем. Конечно, с моей ркомендацией.
Он посмотрел на свою шляпу, нахлобученную на шляпу Кирбабаева, что-то сообразил и, сняв свою шляпу со шляпы Кирбабаева, поставил ее рядом, что могло означать: не мешаем Кирбабаеву расти по партийной линии.
– Да я ничего не имею против Кирбабаева! – с воплем отчаяния отвечал наш поэт.
– Ти, глупый, не имеешь, но тебя научили враги Кирбабаева! Я все знаю, что в районе говорят. Кирбабаеву завидуют, потому что он работает рядом со мной.
Говорят: а почему Кирбабаев поставил посередине своего села памятник своему дедушке? Отвечаю! А потому, что имеет право! На свои деньги поставил! Его дед бил великий скотовод! Двадцать тысяч овец имел! А эти босяки что имеют?
Когда пришла коллективизация, он всех своих овец сдал в колхоз. Добровольно.
Потому что умный бил, знал – все равно отнимут. А другие, дураки, держались за курдюк своего овца и в Сибирь попали. Так кто бил умный, кто помогал советской власти?
– Да я ничего не имею против Кирбабаева! Поймите меня! – уже в полную мощь голоса, сорвавшись, закричал наш поэт.
– Молчать! – неожиданно пискляво-пронзительным голосом взвизгнул первый секретарь и с такой неимоверной силой ударил кулаком по столу, что обе шляпы подпрыгнули. Шляпа первого секретаря, по-видимому уже привыкшая к таким жестам, слегка подпрыгнула и скромно опустилась на свое место, тогда как шляпа Кирбабаева мало того что весьма фривольно подпрыгнула, она еще петушком насела на шляпу первого секретаря.
– Почему ти здесь все время киричишь?! – продолжал хозяин кабинета. – Ти
– Я даже не член партии, – отвечал поэт, всячески пытаясь унять свой голос.
– Дважды тем более! – крикнул секретарь райкома. – Ти оскорбил Кирбабаева и еще здесь киричишь в мой кабинет, как будто хочешь сесть на мое место! А гиде партийный этика? Знаешь, кто по тебе пилачет, пилачет?
– Кто? – растерялся поэт, вспомнив, что оставил в Москве больную маму.
– Турма пилачет, – пояснил первый секретарь и вдруг обратил внимание на нагловатое положение шляпы Кирбабаева на его шляпе. Он нахмурился и водворил шляпу второго секретаря рядом со своей, но на этот раз несколько подальше, вероятно от дурного соблазна снова вспрыгнуть на шляпу первого секретаря.
А ведь и в самом деле могут посадить эти безумцы, подумал наш герой.
– Дело в том, что мой учитель юности был последним поэтом-акмеистом, – начал он, совершенно не понимая неуместность своего объяснения, – он был такой старый, что почти ничего не слышал. Мне разговаривать с ним приходилось очень громко. И я так привык.
– Твой аксакал бил меньшевик, – неожиданно гениально угадал секретарь райкома, – я, слава Аллаху, все слишу. Кирбабаева никому в обиду не дам.
Гиде твой путевка? – добавил он подозрительно миролюбиво.
Но поэт ничего не заподозрил. Наоборот, он обрадовался. Суетливо порывшись в карманах твидового пиджака, он достал путевку и положил на стол секретаря райкома.
Тот взял в руки путевку, нежно разгладил ее и, вдумчиво разорвав, выбросил в корзину.
– Вот твоя лекция, – сказал он. – Отсюда куда едешь?
– В Ташкент, – удрученно сказал поэт. Он ужаснулся, что не получит шестнадцать рублей и завтра и послезавтра как минимум придется голодать.
Денег было только на один день. Ради них он вынес все унижения, и все оказалось напрасным. Слава Богу, у него был хотя бы билет на Ташкент.
Мистика, подумал он. Именно в Ташкенте он три года назад три дня (малая мистика) голодал без денег, подбирая под базарными стойками выпавшие фрукты, и ел их, правда тщательно вымыв под краном.
– Ташкентский поезд завтра утром, – снова взяв в руки четки, спокойно соображал секретарь райкома, – перночевать дадим. Но больше ничего не дадим.
Пусть узбеки слушают твой лекция. Они не скажут: а гиде партийный этика? Но туркмен совсем другое дело. Когда туркмен идет по базар…
Он вдруг воодушевился, бросил четки, вскочил, важно выпятил грудь и гордо, поглядывая по сторонам, прошелся по кабинету.
– …когда туркмен идет по базар… Учти, даже в чужой республике! Он так идет. И люди тихо ему вслед говорят: «Туркмен идет! Туркмен идет!» А когда узбек идет по базар, это даже стидно сказать, как он идет…
Он согнул ноги в коленях, бессильно опустил руки вдоль тела и слегка сгорбился, неожиданно талантливо изображая бескостность спины. Так он стоял секунды три. Потом, словно вдруг вспомнив, что даже подражать узбеку слишком долго опасно, потому что можно так и остаться им, быстро выпрямился и стал гордым туркменом.