Поезд

Штемлер Илья Петрович

Сквозь собравшуюся во дворе толпу пробирался человек в железнодорожной форме, дядя Алекпер, он уходил договариваться с шоферами.

Дядя Алекпер трудно дышал, черный галстук был приспущен, верхняя пуговица сорочки расстегнута. Многие из тех, кто находился в толпе, знали Николая Кацетадзе долгие годы, им было что сказать. Но люди молчали, не решаясь быть первыми…

Встретив прищуренный взгляд старика с розовой лысиной и редкой бороденкой, дядя Алекпер растерянно кивнул:

– Салам, Хачатур. Может, ты скажешь?

Лысый старик приподнял плечи, множество медалей и значков звякнуло на лацкане ветхого пиджака.

– Сначала ты скажи,

Алекпер. Я еще скажу про нашего незабвенного Нико, успею, – произнес старик со значением.

– Что я могу сказать? – вздохнул Алекпер и, сделав долгую паузу, проговорил: – Дорогой Нико. И ты, Мария. И ты, Аполлон. Не думал я, что буду говорить с тобой, Нико, когда ты не можешь ответить. Думал, получится наоборот. Сколько лет мы знали друг друга? Почти шестьдесят, когда мальчишками поступили на сортировочную в Баладжарах…

– Пятьдесят четыре, – поправил Хачатур. – Я мастером был.

– Вот, Хачатур тогда уже мастер был, – согласился дядя Алекпер без спора. И умолк, сбитый с мысли. – Я что хочу сказать? Тогда как работали? Какой был инструмент? Гайковерт, молоток, понимаешь. Ручной домкрат, – дядя Алекпер сделал паузу, подумал. – Сейчас он тоже есть… Ты, Нико, работал, как будто у тебя современный инструмент, самоходная установка, честное слово… Потом, когда перешел в пассажирскую службу… Что тогда было в поезде? В каждом дальнем маршруте работал парикмахер, два электромонтера. В каждом вагоне два проводника, честное слово. Потом сократили монтеров, поезда передали вагонному участку, начальника поезда назвали механик-бригадир, чтобы он и за механика отвечал, честное слово… Я что хочу сказать? – дядя Алекпер перевел дыхание. – Ты всегда, брат Нико, был уважаемый человек, замечательный работник, почетный железнодорожник.

– Отличник безопасности движения, – добавил Хачатур.

– Да. Вот Хачатур напомнил… Ты был отличник безопасности движения, – опять согласился Алекпер. Он достал платок, потер лоб, словно проясняя свои мысли. – Дорогой брат Нико… Ты был удивительный человек, даже и не знаю, остались ли такие еще на земле. В самые трудные дни войны ты всегда был уверен, что все будет хорошо, честное слово. Работал, работал, не успокаивался… Вместе со своей Марией, пусть она живет долго…

– Зачем мне жить без моего Нико? – вздохнула тяжко Мария.

– Мария, Мария, – укоризненно произнес Хача-тур. – У тебя еще сын есть, Аполлон, внучка… Как ты можешь?

– Ай, Хачатур, дорогой… Без Нико…

Из толпы потянуло шорохом, точно ветерок пробежал в камышах.

– Ладно, Мария, ты такие смешные вещи говоришь, честное слово! – воскликнул дядя Алекпер. – Все там будем, – и, вздохнув, продолжил тяжело, словно вел упирающегося осла: – Я что хочу сказать? Ты, Нико, вместе со своей Марией, решил помочь нашей родине. Начал крепко думать. И очень полезные вещи придумал. Но пока мало кто их поддерживает…

– Это его и сгубило, – раздалось из той части толпы, где сгрудились железнодорожники.

– Надо было в Москву писать, в Совмин, – возразил другой голос.

– Что толку? Пиши – не пиши… – не согласился третий голос.

Дядя Алекпер ждал, когда возгласы утихнут.

– Словом, я хочу сказать, Нико… Спи спокойно, дорогой брат, мы никогда, никогда тебя не забудем.

Дядя Алекпер умолк и сделал шаг в сторону. Возникшая тишина сгущалась, становясь какой-то неловкой.

– Я скажу слово. – Старый Хачатур шагнул к тому месту, что освободил дядя Алекпер. – Дорогой Николай Георгиевич, – Хачатур

обвел всех взглядом мудрого человека и вновь обратил взор в сторону гроба. – Дорогой Николай. Для кавказца семьдесят лет не возраст… Но я что хочу сказать… Мы всегда гордимся, когда наша страна вырывается вперед. Наши железные дороги впереди американских на целую эпоху. На каждый километр пути мы перевозим в шесть раз больше груза, чем американцы. И во всем этом твоя большая заслуга, дорогой Николай Георгиевич… Ты прошел большой путь от осмотрщика вагона до машиниста локомотива. Последние несколько лет, по состоянию здоровья, ты перешел на диспетчерскую работу, потом стал пенсионер. Когда обслуживание пассажиров разделили между двумя начальниками – вагонным управлением и пассажирским главком, – ты увидел, что это не годится, что пассажиру стало хуже. Твое сердце, Николай, дорогой, и жены твоей Марии… Ваши сердца не могли успокоиться. Вы не начали вечером пить спокойно чай, вы стали разрабатывать предложения. И я, Хачатур Тер-Ованесян, уверен, что рано или поздно твое дело, Николай, закончит твой сын Аполлон, который, как отец, железнодорожник… Почему тебя тогда не поняли? Потому, что время твое тогда не пришло, другие заботы были в стране. Сейчас надо пробивать… Поэтому спи спокойно, дорогой. Товарищи не оставят" твою семью. Если что надо, пусть придут к ветеранам… И вообще, не беспокойся, дорогой…

Полный достоинства, Хачатур отошел в сторону, скромно позвякивая медалями.

– Молодец, Хачатур, правильно сказал, – поддержал такой же дряхлый старик со слуховым аппаратом в круглом, как блюдце, ухе. – Я тоже так думаю…

Потом выступали еще. Соседи, сослуживцы, двоюродный брат отца из Навтлуги говорил от всех тбилисских родственников.

Полусухой тутовник, единственное дворовое дерево, накинул на толпу дырявую сеть теней, и, казалось, под легким ветерком сеть шевелится, сдерживая тугой улов.

Панихида затянулась, желающим выступить не было конца.

С улицы послышались деликатные сигналы автомобилей. Шоферы напоминали, что время истекает, их ждут другие заказчики, – они же на работе.

Слывший среди стариков «отчаянным» Хачатур Тер-Ованесян бросил робкому дяде Алекперу:

– Кончай, Алекпер. Еще на кладбище говорить будут. – Тем самым он еще дал понять, что лучше него все равно никто не скажет.

Дядя Алекпер облегченно вздохнул и посмотрел в сторону крыльца, где бездельничали музыканты.

Руководитель оркестра приподнял белую трубу.

Музыканты сползли с перил и принялись неторопливо разбирать лежащие на полу инструменты, точно поднимали из пыли отдыхающего слона. Особенное сходство с ним придавал свернутый хоботом бас-геликон. Даже неизвестно, где музыканты раздобыли это медное чудовище. Пожалуй, только в клубе железнодорожников он и сохранился.

– Играем увертюру из оперы «Даиси». Восемь тактов, – напомнил руководитель.

– А потом что играем? – уточнил тарелочник, продевая пальцы в ушки инструмента.

– Плач Маро из «Абесалома и Этери». Шесть тактов, – руководитель, готовясь к игре, провел языком по губам. – А дальше всю дорогу нашего Шопена… Поехали! И-и-и… Три-четыре!

Черный вопль белой трубы взметнулся к блеклому полуденному небу.

Аполлон крепче сжал вздрогнувшее плечико матери. Едва раздвигая спекшиеся губы, Мария что-то шептала по-грузински…

К трубе, подобно путникам, последовательно присоединялись другие инструменты, пока всю группу не замкнула звенящая поступь тарелок…