Погоня за химерами
Шрифт:
– Грегори, а вы уверены, что вам нужно именно к нам? Что мы для вас необходимы?
Сказать по правде, я немного опешил от этих её слов. Мой затуманенный Вебстеровым пойлом разум сообщил, что таким образом Марина мягко указывает мне на дверь. От обиды и разочарования я не сразу сообразил, что сказать в ответ, но она, внимательно посмотрев мне в глаза, быстро заговорила извиняющимся тоном:
– Ох, ну что вы, я совсем не то имела в виду! Просто я сделала вывод из ваших слов, что вы серьёзный автор. Наверняка вам хочется публиковаться, может, у вас даже подписан договор с литературным агентом. А мы… понимаете, мы совсем не стремимся
– Жажда коммерческого признания губит творческий потенциал личности! – внезапно объявил Томас, уставясь на меня мутным, но доброжелательным взглядом. Поделившись этой сомнительной сентенцией, он прикрыл глаза и снова погрузился в свой внутренний мир, расцвеченный алкогольными парами.
– Именно нежелание следовать требованиям рынка, отказ от потворства системе потребления и сплотили нас, сделали единомышленниками. Ассоциацию непризнанных и неиздаваемых писателей придумал Вебстер, а Томас поместил объявление о нашем собрании в социальных сетях. Но примкнули к нам только вы один! И мы очень рады этому, – тут Марина улыбнулась мне так искренне и сердечно, будто всё это сборище затевалось исключительно для встречи со мной. – Понимаете… я опасаюсь, что искушённому литератору формат наших собраний покажется дилетантским и скучным.
– Нет, нет, что вы, Марина! Я никогда ещё не был среди такого количества талантливых людей! А каждый из вас, вне всяких сомнений, является одарённым, неординарным автором. Просто дорога к успеху у всех разная. Да и само это понятие – тоже спорно. А то, что вы не одержимы тягой к материальным благам, так это только делает вам честь. Среди стяжателей с пухлыми портфелями, сытомордых чиновников, толстобрюхих инвесторов и карьеристов, несущихся, выпучив глаза, за каждым долларом, вы все – последний оплот бессребреничества! Вы те, кто не разменял свои идеалы в угоду извращённым вкусам общества! Те, кто стоит на страже…
…Я совсем разошёлся. Арманьяк Вебстера нёс меня на волнах красноречия, как ураганный ветер утлое судно с хохочущим капитаном, бросившим штурвал в объявшем его безумии. Глядя Марине в глаза, я провозглашал, как манифест, тезисы своей витиеватой мысли, салютуя всем присутствующим вновь наполненным бокалом. Я приглашал их разорвать хрупкие связи с порочным внешним миром и окончательно отринуть его влияние на каждого из нас. Сейчас уже не вспомню наверняка, но, кажется, я даже порывался организовать телефонный звонок в Конгресс, чтобы официально зарегистрировать новую самопровозглашённую республику Свободы и Радости Творчества.
Во время своей безумной речи я смотрел только на Марину, видел только её смеющиеся, подбадривающие, поощряющие глаза. Мне страстно хотелось предстать перед ней блистательным, неистощимым оратором, отстаивающим идеалы и ценности, одинаково значимые для нас обоих. И да! Видели бы вы, как она смотрела на меня! Не думаю даже, что автор Геттисбергской речи когда-либо удостаивался подобного внимания.
Вскоре я выдохся и понял, что на меня смотрит не только Марина. Все присутствующие: и Вебстер, и Глория, и даже протрезвевший Томас, наблюдающий за мной с бодрым любопытством – все они смотрели на меня, распахнув глаза. Спустя примерно минуту, когда я уже готов был провалиться от стыда, Глория подняла пухлые ладошки и произвела медленные основательные хлопки. Тут же к ней присоединились Томас и Марина, аплодируя
Успех окрылил меня. Эти люди больше не казались странными чудаками, напротив, в тот вечер они представлялись мне единомышленниками, соратниками в борьбе против несовершенств мироустройства. Под агрессивными парами подозрительного алкоголя, который мне продолжал подливать Вебстер, я на время забыл о постоянных скандалах с Дженнифер, о потерянной любви и пришедшей ей на смену обоюдной ненависти, о необходимости возвращаться туда, где меня ждала чужая и грубая женщина, радующаяся каждому моему промаху, выискивающая в каждом моём действии повод объявить меня неудачником.
Беседуя с Томасом о национальной идентичности индейских народов (как выяснилось позже, эта тема была его коньком – идефикс, хотя, наверное, было бы правильнее назвать это призванием), слушая стихи Блейка и Киплинга в исполнении Марины, хохоча над Глорией, представляющей пародию на Ванду Сайкс1, подражающую Бейонсе – наслаждаясь гостеприимством моих новых друзей, я на время забыл даже о недавней смерти отца, в которой была виновна моя мать. Проблемы, мучившие меня с прошлого года, покрылись благословенным туманом, горечь стихла, и для этого всего-то и надо было, что напиться и поговорить с кем-то, кто не смотрел на меня, как на говорящий кусок слоновьего дерьма.
Мой телефон ожил, когда мы с Томасом прикидывали, сможет ли порошковый апельсиновый сок, найденный в одном из верхних шкафчиков на кухне, облагородить Вебстерово пойло. (Вопреки распространённому мнению, которое гласит, что после второй рюмки вкус скверного алкоголя притупляется, так называемый арманьяк сдаваться не собирался. Он по-прежнему был похож на зарытый под акацией кукурузный самогон, пролежавший в земле со времён Войны за независимость.)
Взглянув на экран, я увидел фото Дженнифер. Разговаривать с ней у меня никакой охоты не было, и я, отклонив вызов, вернул телефон в карман.
Я не собирался уезжать от моих новых друзей так скоро, но к тому времени, когда мы с Томасом соорудили кувшин приторного питья и вернулись в гостиную, вечеринка явно скисла. Глория, положив голову на плечо Вебстера, вяло рассказывала сюжет своего нового романа, кроша над блюдцем сырный крекер, а Марина свернулась калачиком на другом конце дивана и, прикрыв глаза, дремала под шумок, делая вид, что внимательно слушает. Укрыв миниатюрные ноги складками платья, она была похожа на маленькую девочку, которую утомило бурное веселье взрослых.
Уезжал я с большой неохотой. Затуманенная алкоголем голова туго соображала, я силился понять, на какое шоссе мне необходимо выехать, чтобы добраться до дома кратчайшим путём. Я был настолько пьян, что даже не думал о дорожном патруле Сиэтла и неминуемом строгом наказании за езду в нетрезвом виде. Не думал даже о том, что могу стать причиной чьей-то гибели, в том числе и своей.
За несколько часов под открытым небом машина превратилась в холодильник. Водительское сиденье, пропитанное дождевой водой, удивлённо хлюпнуло под моей задницей. От холода яйца моментально сжались так, что, опустив руку, я не нашёл их на привычном месте. Помню, это показалось мне таким забавным, что я ослабел от смеха и некоторое время не двигался, ожидая, пока изматывающий приступ закончится.