Погоня
Шрифт:
– Кусаешься, - повторил пулеметчик с какой-то веселой яростью в голосе.
– На, держи!
Он бросил сапоги на землю и побежал босиком. Портянки отлетели при первых шагах. Ноги его горели. Тонкие ледяные корки лопались под голыми пятками. Впрочем, вряд ли Гусятников, разуваясь, думал о холоде. Сапоги связывали ноги. Сила уходила в сапоги. Гусятников сбросил их почти машинально, как расстегивают во время работы
Теперь расстояние сокращалось. Четыре раза поднимал Гусятников наган, и четыре раза в ответ разгрызал обойму маузер. Красноармеец отстал, быть может, выдохся или сбился со следа. Теперь они были одни среди обгорелых пней и тощих побегов.
Они уже не бежали. Никакими усилиями нельзя было заставить ноги передвигаться быстрее. Кровь со страшной силой гудела у Гусятникова в висках. Он оглох от бешеных толчков сердца. Воздух вдруг стал густ. Горло принимало его только, как воду, глотками.
Очевидно, нарушитель чувствовал себя не лучше, потому что оба они упали в снег одновременно, точно сговорившись заранее.
Распластавшись на снегу, Гусятников молча смотрел на противника. Это был плотный человек с обкуренными рыжими усами и наглым лицом. Гусятников уже раскрыл рот, чтобы еще раз окликнуть нарушителя, но тот вдруг негромко сказал:
– Босой!.. Эй, босой! Смотри, окалечу!
– Врешь, - сказал Гусятников, задыхаясь.
– Я тебя достигну.
Он поднял револьвер, но, вспомнив, что в барабане остался только один нерасстрелянный патрон, придержал палец на спусковом крючке.
– Может, столкуемся?
– спросил усатый сквозь зубы.
– Может, и так, - ответил Гусятников, выползая вперед.
Это был странный разговор - вполголоса, в пустом поле, под аккомпанемент ветра. Разговор рослого, сильного человека в теплых бурках с босым, коченеющим красноармейцем, единственным козырем которого был патрон. С каждой фразой босой подвигался вперед, и ровно на столько же отступал человек в теплых бурках.
Так, наступая и пятясь, сдирая снежную корку коленями и руками, они продолжали состязание в выдержке, молчаливым арбитром которого был мороз.
Ветер унес тепло, накопленное в беге. Гусятников мерз жестоко. Он давно перестал ощущать пальцы, погруженные в сухую снежную пыль. Теперь начинали коченеть руки. Это отлично видел усатый. Он обливал противника потоками матерщины,
Взошло солнце. На западе прогремели мосты. Шел на Москву "люкс".
Теперь они монотонно повторяли только одни и те же слова.
– Жарко, - говорил усатый, - жарко тебе?
– Кусаешься?
– спрашивал Гусятников.
– Кусаешься?
Наконец, пограничнику удалось вырвать еще несколько метров. Надо было кончать. Он поднял револьвер, но пальцы правой руки были бессильны. Тогда он взвел курок обеими руками и стал нащупывать усатого, в руках которого тоже покачивалось дуло маузера.
Они выстрелили почти одновременно, поэтому треска маузера Гусятников не слышал. Что-то рвануло его за плечо, и Гусятников инстинктивно зажмурился. Когда он снова открыл глаза, то увидел, что нарушитель тоже ранен. Опустив револьвер, усатый собирал пригоршнями и ел снег.
...Как их подобрали в поле шоферы соседней МТС, как растирали снегом и тридцать километров мчали к заставе, Гусятников не помнил.
– Могу показать описание, - сказал редактор, когда умолк рассказчик.
Он подошел к "ильичевке" и медленно обвел пальцем заметку. В ней было ровно пять строк. Впрочем, больших статей не было во всей газете.
Следя за редакторским пальцем, мы прочли:
"12 декабря товарищ Гусятников Г.М., пулеметчик и член ВКП(б), при условии мороза и без наличия сапог, задержал нарушителя госграницы".
От редакции:
"По таким, как товарищ Гусятников, надо держать равнение!"
Пораженные протокольной плотностью "описания", мы спросили редактора:
– И это все?
– В основном все, - подтвердил редактор спокойно.
– Решительно все?
И вдруг собеседник наш заметно смутился.
– Верно, - сказал он, замявшись, - есть факт. Километры не проставлены.
Намочив чернильный карандаш, он вывел твердыми печатными буквами:
"А всего пройдено 36".
– Так будет верно, - сказал он, успокоившись.
И рассказчики молчаливыми кивками подтвердили справедливость поправки.
1934