Поиски
Шрифт:
У меня закружилась голова, мне стало нехорошо. Но, несмотря на отчаяние, вскоре ко мне вернулась способность трезво рассуждать. Я сумел проверить всю работу, уточнить, как возникла ошибка, где я сбился с пути. Более того, я сделал правильный вывод из эксперимента. И даже записал расчет этого опыта. Это было чистое упражнение для ума. Ибо я знал, что сломлен, но не мог внутренне смириться с этим.
Через несколько минут в комнату ворвался Константин.
— Кого вы назначили? — спросил я.
— Мы встречаемся снова в пять часов.
Он с мольбой посмотрел на меня.
— Как
— Я был неправ, — ответил я, — абсолютно неправ.
— О, боже, — вздохнул он.
Я объяснил ему свою ошибку, показал описание, которое только что занес в журнал. Как он ни был расстроен, он все-таки заинтересовался новыми возможностями.
— Вы понимаете, это означает… — начал он, потом спохватился и закричал:
— Почему вы не могли быть осмотрительнее?
Я никогда не видел на его лице такой безнадежности, такого отчаяния.
— Может быть, я сумею убедить их, — сказал он, — в конце концов, каждый имеет право на какое-то количество ошибок…
— Но не при таких обстоятельствах, — сказал я.
— Я должен идти, — сказал он.
Ему хотелось остаться со мной.
Назначили Тремлина. После того как Константин вернулся на заседание, я вышел и ходил по улицам до того часа, когда мы условились встретиться и пообедать. Мое оцепенение постепенно проходило. Я начинал понимать, что со мной произошло. Я все еще надеялся, хотя никакой надежды не было.
Константин рассказал мне, как проходило заседание. Его предложение было отклонено. Мы поспешно занялись едой, чтобы не продолжать разговор, одинаково неприятный для нас обоих. Что касается меня, то я не мог сказать, что для меня тяжелее, услышать все подробности моего провала или остаться в неведении и, встречаясь потом со свидетелями своего позора, гадать, как они себя вели. В одном месте его рассказа я грубо оборвал Константина, в другом случае я заставил его рассказать подробнее. Я сам не знал, чего я хочу. Мне казалось, что больше всего мне хочется убежать, скрыться. Поэтому я так и не узнал в точности, как именно это произошло.
Я представляю, как Константин вернулся обратно с моим ответом; он должен был сказать им, что знакомый Притта прав, но при этом он сделал все что мог, чтобы объяснить им причины моей ошибки. Это была ошибка, но естественная и простительная ошибка. Он дал им подробное, детальное описание опыта, полагая, что это лучший путь защитить меня. Он сделал все что мог, для него это была неприятная задача, для этого у него не было дарования, но он справился с этим не хуже, чем кто-либо другой на его месте. В заключение он предложил все же назначить меня директором.
— Это незначительное происшествие, — сказал он, — фактически ничего не изменило. Положение остается прежним: у нас есть для этой должности самый подходящий человек, какого мы только могли бы пожелать.
Я думаю, что он был даже более красноречив.
Фейн вкрадчиво вмешался. У него всегда были сомнения, говорил он, благоразумно ли назначать директором столь молодого и — если он может так выразиться — столь непрозаичного человека. (Я могу представить себе его двусмысленную ухмылку.) Теперь, естественно,
Десмонд считал, что Фейн прав: он выразил общее сожаление, но и уверенность, что им посчастливилось, поскольку это выплыло наружу до того, как я был назначен. Хотя сам он всегда думал, что они проявят мудрость и сделают более осмотрительный выбор. Он рассказал им в порядке анекдота, как весело я в Мюнхене говорил ему, что научная работа — слишком легкое занятие. Он чрезвычайно серьезно оглядел всех членов комитета.
— Это не то настроение, — сказал он. — Я и тогда это почувствовал. Мне это не понравилось. И обстоятельства доказывают, что я не ошибся.
Случайное замечание, оброненное мною, когда мы с Десмондом вместе выпивали, и которое я лишь смутно припоминал, по-видимому, привело их всех в ярость. Вероятно, больше, чем все остальное, что я говорил и делал.
Притт заявил, что я умею разговаривать, но не способен к тяжелому будничному труду. Что человек, который сам не способен честно и упорно трудиться, сделает из института блестящую игрушку, и над ним потом все будут смеяться. Что я вообще не ученый, то и дело устраиваю себе каникулы на побережье, что я неустойчивый человек и в других отношениях, помимо науки, и тем самым восстановлю против себя всех будущих благотворителей института, что я шарлатан и чем скорее они от меня избавятся, тем будет лучше.
(Даже из уст Притта эти слова было больно слышать, слишком больно, чтобы выслушивать их полностью, и тут я прервал Константина.)
Константин сердито сказал, что это неумно и неуместно высказываться по поводу моего характера и моих привычек, и Остин и Десмонд постарались смягчить его резкость.
Остин не одобрил тона высказываний Притта, но выразил разочарование во мне, заметив, что он теперь далеко не уверен в том, что мне предстоит блестящее будущее, как он когда-то надеялся, и сказал, что вынужден отказаться от поддержки моей кандидатуры, хотя в порядке эксперимента собирался поддержать меня. Остин, естественно, был зол на меня. Он воспринимал это как личное поражение, тем самым он лишался молодого ученого, который всегда был бы к его услугам; его феодальное княжество рушилось. Кроме того, он искренне хорошо ко мне относился и из-за этого был еще больше возмущен; я разрушил его планы, задел его самолюбие ученого, обманул его в его лучших чувствах — все одним ударом.
Константина никто не поддержал, и моя кандидатура была отвергнута. Затем Притт предложил Тремлина — «серьезный ученый, который не подведет нас», — и после поверхностного обсуждения он был избран, Константин и Остин воздержались при голосовании.
— Вот и все, — сказал мне Константин в конце обеда, — вот и все.
— Кажется, вполне достаточно, — сказал я.
Константин насупился. Он был озадачен в такой же мере, как и огорчен.
— Разве это что-нибудь меняет? — спросил он. — О, конечно, я понимаю, это отвратительно, я представляю, как вы себя сейчас чувствуете. Но практически, что это меняет?