Шрифт:
Annotation
Как упокоить зловредного мертвеца, которому не лежится в могиле? Для героини повести это вовсе не риторический вопрос. Когда наступает ночь, её умерший дед возвращается с кладбища, и намерения у него отнюдь не добрые. Остановить его может только солнце; с рассветом мертвец исчезает, но всё повторяется после заката. Напрасно героиня пытается отвадить покойника от дома, – что бы она ни делала, он возвращается назад…
Инна Александрова
I
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
ХIV
XV
XVI
XVII
XVIII
Инна
Пока не светит солнце
I
За окном тёмно-синее, почти чёрное небо. Вечер, ночь или утро? Трудно сказать… Я тянусь к выключателю, и лампочка вспыхивает под потолком, – ярко и тревожно. Не люблю электрический свет. Но сейчас у меня нет выбора: он – единственное, что может защитить меня, пока не светит солнце… Круглый глаз луны неподвижно глядит в окно. Я одна, в комнатах тихо, и за стенами квартиры тоже не слышно ни звука. Все уснули, или?.. Я не знаю.
Знаю только, что тишина будет длиться недолго. Пройдёт не больше десяти минут, – и откуда-то снизу, с лестницы, донесутся тяжёлые шаги… Я услышу их издалека. Кто-то поднимется вверх, пройдёт по лестничной площадке, прихрамывая, тяжело опираясь на клюку. Ключ со скрежетом повернётся в замке… Как всегда.
…Резкий звук заставляет меня вздрогнуть. Я испугана, но не удивлена, ведь я уже знаю, что это он. Мой дед. Вернулся с кладбища. Так было уже не раз…
Он распахивает дверь, – широко, настежь, – и в прихожую врывается ветер. У него жёлтое лицо, – цвета кладбищенской глины; в остальном он почти не изменился, – та же походка, те же черты, – и даже костюм, в которой его похоронили.
Он идёт в свою комнату, ложится в постель, потом снова встаёт. Голод гонит его на кухню. Он всегда голоден, когда возвращается с кладбища, – может съесть две буханки хлеба и кастрюлю супа. На кухне стоит мой завтрак, и я понимаю: от него мало что останется, если я не потороплюсь…
Чёрная полоска под дверью похожа на портал в другой мир. Из-под защиты электрического света выходить страшно, но я шагаю в тёмную прихожую и оказываюсь в кухне, наедине с мёртвым…
Весь пол усыпан хлебными крошками. Дед выковыривает мякиш из хлеба и жадно жуёт; он зажёг огонь, и на плите греется кастрюля с супом, а рядом – сковорода с овощами и мясом. Я понимаю, что холодильник он уже опустошил…
Пытаюсь тихонько взять свою тарелку со стола, надеясь, что он меня не заметит. Но тщетно, – он смотрит на меня исподлобья; три морщины пересекают его лоб, как при жизни в минуты гнева. Неестественно светлые, мутно-голубые глаза, подёрнутые смертной пеленой, кажутся мне побелевшими от ярости. Наши взгляды встречаются, – и это худшее, что может случиться, потому что в руке у него нож…
Так было всегда. В прошлый раз он сказал, что пришёл ко мне, потому что увидел свет, а свет ему мешает; в этот раз бросился на меня с ножом молча, без предисловий: цель визитов моего деда всегда одна. Он хочет меня зарезать.
Я стараюсь оттолкнуть его, но он сильнее меня; лезвие приближается к моему горлу, – кажется, ещё секунда, – и конец неизбежен. Я перехватываю его костлявую руку и вырываю нож…
Отвращение… каждый раз в такие минуты я испытываю это чувство. Мне слишком хорошо известно, что будет дальше. Мы падаем на пол, и
Когда с трупом покончено, я иду в ванную за тряпкой, чтобы смыть кровь с пола. Я знаю, что крови быть не должно: ведь у мёртвых она не течёт; но у тёмного времени суток свои законы. Ненавижу ночь… Ночью может случиться всё, что угодно, – даже самые страшные сказки покажутся детским лепетом по сравнению с тем, что случается в этом мире, пока не светит солнце…
Иногда бывает так, что после убийства крови не остаётся, – но не на этот раз. Пол в кухне сильно запачкан. Я убираю, и на душе у меня становится легче. За окнами брезжит рассвет. Оказывается, было всё-таки утро, а не вечер… скоро становится совсем светло. С восходом солнца все мои страхи куда-то улетучиваются. До следующей ночи. Впрочем, дед приходит далеко не каждую ночь, – иначе я, наверное, давно сошла бы с ума…
II
Я наспех доедаю остатки овощного рагу со своей тарелки. Янтарно-жёлтое солнце светит мне в окно. Люблю солнечный свет… он всегда приносит мне радость, не то, что темнота или сумерки. Пора идти на работу, но даже это меня не огорчает.
На лестнице меня встречает соседка Фотина Леонидовна. (Вообще-то её зовут Светлана, но с некоторых пор она предпочитает данное при крещении имя тому, что записано в паспорте. Хотя это совсем не важно: обычно соседи зовут её просто Леонидовной.)
– Ну что, опять? – сочувственно спрашивает Леонидовна, заметив мою бледность и тёмные круги под глазами.
– Опять. – Я коротко киваю.
– Всё ходит и ходит. Вот ведь напасть. И что ему от тебя нужно?!
– Не знаю.
– Всю ночь не спала, поди?.. Бедное дитё.
Леонидовна давно на пенсии, и на работу ей не нужно, – спи сколько хочешь, хоть ночью, хоть днём. Она сочувствует мне: рабочий день после ночи войны с мертвецом способен довести до изнеможения и менее хрупкий организм.
– Свечку бы за упокой поставить…
На Леонидовне новый белый платок и цветастое платье, седые волосы аккуратно расчёсаны на прямой пробор; она собралась в церковь к утренней службе и встала пораньше, чтобы успеть принарядиться по этому случаю.
– Думаете, поможет?..
– Отчего же нет?
– Ну, понимаете… – осторожно замечаю я, – тем, кто в это верит, возможно, это и поможет, а вот я…
– Что – "ты"? В Господа не веруешь, что ль? – Возможно, Леонидовна и слышала о свободе совести и равенстве религий перед законом, но эти крамольные идеи не нашли отклика в её душе, и она отбросила их, как ненужную ветошь, мешающую её служению Богу и ближнему.