Поле мечей

Иггульден Конн

Утешало лишь то, что можно писать письма. Спасением казался и порт, где полным ходом шло строительство кораблей. Однако до внесения полной суммы их все равно не отдадут, и здесь уж не помогут никакие обещания. А из-за этого придется отложить долгожданное морское путешествие к туманным островам — возможно, на целый год.

Цезарь вздохнул. В Галлии он постоянно был занят битвами. Случалось, что какое-нибудь племя два года исправно платило дань, а на третий вдруг отказывалось повиноваться и объявляло войну. Если не проявить достаточной жесткости, восстания не утихнут

никогда. Галлы — отчаянный народ.

Стоило полководцу вспомнить о непокорных племенах, как глаза его похолодели. Эти люди совсем не походили на соотечественников, которых он с детства привык видеть в Риме. Несмотря на трудную, короткую жизнь, они любили петь и смеяться. Юлий и сейчас помнил то изумление, с которым он впервые, вместе с Мхорбэйном и его воинами, слушал древние легенды. Конечно, Адан не мог перевести все точно, и какие-то детали неизбежно терялись, однако больше всего поражал искренний интерес испытанных бойцов к преданиям предков, а их откровенные, почти детские слезы трогали и умиляли.

— О чем ты думаешь? Почему у тебя такое жестокое лицо? — неожиданно спросила Сервилия. Она проснулась и давно внимательно наблюдала за возлюбленным.

Юлий взглянул в темные глубокие глаза и грустно улыбнулся.

— О чем думаю? О галлах, об их песнях и легендах.

Красавица надула губки и приподнялась на подушках. Огонь давно погас, и в комнате стало прохладно, так что она поплотнее закуталась в одеяло и теперь выглядывала, словно из кокона.

— Ну вот! Я отважно еду за триста миль, а потом с полным безрассудством посвящаю ночь любовным утехам. И здесь выясняется, что тот, ради которого я все это совершила, думает лишь о грязных и неотесанных дикарях по другую сторону горного хребта!

Цезарь рассмеялся и прижал к груди укутавшуюся в одеяло любовницу.

— Да мне дела нет до того, зачем ты ехала. Просто я счастлив видеть тебя рядом.

Слова возымели действие, и Сервилия подняла голову, подставив губы для поцелуя. Склонившись, Юлий снова ощутил знакомый запах духов, принесший воспоминание о страсти и наслаждении, а с ним и притупившуюся боль.

— Мне тебя очень не хватало. Я тосковал и мечтал о встрече.

Душа Юлия разрывалась от противоречивых чувств. Обида все еще давала себя знать, так что хотелось сердиться и негодовать. Эта женщина принесла ему такую острую боль, что Цезарь почти уверился в мысли, что ненавидит ее. Однако ночью, едва увидев любимую, он вмиг забыл о прошлом и, словно неопытный юноша, целиком отдался необузданной страсти.

— Может быть, сегодняшняя ночь для тебя лишь развлечение? — поинтересовался Юлий. — Когда в Риме я в последний раз покидал твой дом, ты, судя по всему, приняла окончательное решение.

— Сомнения оставались даже тогда. Если бы я тебя тогда не прогнала, тебе давно бы надоело делить ложе со старухой. Не прерывай, Юлий. Если я не выскажусь, то не смогу… — Задумчиво глядя в темное окно, Сервилия помолчала. Потом придвинулась ближе и продолжала: — Ты обязательно захочешь сына, а я уже не смогу тебе его подарить.

Юлий молчал, словно не зная, как ответить

на это неожиданное признание.

— А вдруг ты ошибаешься?

Сервилия со вздохом подняла глаза.

— Я уверена, что не ошибаюсь. Уверена. Не сомневалась даже тогда, когда ты уезжал из Рима. Возможно, уже и сейчас ты думаешь о детях, а потому непременно бросишь меня ради какой-нибудь молодой особы с широкими бедрами.

— Но ведь у меня есть дочь, — напомнил Юлий.

— Сын! Тебе необходим сын! Разве ты не мечтаешь, чтобы похожий на тебя мальчик пошел по стопам отца? Как часто ты вспоминаешь собственного отца! Одной лишь дочери окажется недостаточно — ведь она никогда не сможет переступить порог сената и возглавить легионы.

— Так из-за этого ты и прогнала меня? — Юлий начинал понимать причину разрыва. — Но ведь для продолжения рода я могу взять жену из любого римского дома. А все, что есть между нами, останется неизменным.

Сервилия грустно покачала головой.

— Наши отношения изменятся. Ты будешь чувствовать себя виноватым за каждый час, проведенный наедине со мной. Разве я смогу это вынести?

Цезарь внезапно разозлился.

— В таком случае зачем же ты приехала? С какой стати начинаешь тревожить едва затянувшуюся рану? Что изменилось?

— Ничего не изменилось. Бывают дни, когда я совсем не вспоминаю о твоем существовании, а иногда постоянно думаю о тебе. Красс сказал, что собирается на эту встречу, и я решила отправиться с ним, вот и все. Наверное, зря. Если я останусь с тобой, меня ожидает ужасная будущность.

— Знаешь, тебя просто невозможно понять, — тихо проговорил Юлий и нежно поправил непокорную прядку волос. — Я вовсе не думаю о сыновьях, Сервилия. Если когда-нибудь они мне понадобятся, женюсь на дочери одного из сенаторов. Но если ты останешься со мной, любить буду одну лишь тебя.

Сервилия закрыла глаза, и в тусклом свете зари на щеках ее заблестели слезы.

— Зря я приехала, — прошептала она. — Следовало оставить тебя в покое.

— Я же сказал: без тебя мне было пусто и одиноко. А теперь ты наконец со мной, и все будет хорошо.

Зимнее солнце наконец встало, и Юлий вышел во двор. Там он застал Брута. Центурион обсуждал с Крассом, где и как лучше разместить лошадей. Легионеры пригнали из Галлии десять прекрасных верховых скакунов и на ночь стреножили их во дворе, вместо попон накрыв теплыми одеялами. Брут заново наполнил кормушки и разбил затянувшую ведра с водой тонкую корочку льда. Услышав шаги, обернулся.

— Пару слов наедине, — пригласил друга Цезарь.

Красс тут же все понял и ушел, чтобы не мешать разговору. Брут принялся поправлять сползавшие одеяла.

— Так что же? — поторопил он.

— Здесь твоя мать, — коротко произнес Цезарь.

Брут замер и пристально взглянул на него. Лицо застыло от внезапного сознания неприятной истины.

— К кому она приехала, к тебе или ко мне?

— К обоим, Брут.

— Итак, после того как ты поднял на нее руку, она решила вернуться к тебе и проникла в твою постель?