Поле мечей
Шрифт:
Бруту очень хотелось подлечить раненую ногу хотя бы еще немного, но в последнее время Александрия вела себя очень холодно. Вряд ли она могла узнать о событии в конюшне, но порою воин ловил на себе вопросительный взгляд, словно подруга пыталась понять истинную сущность мужчины. Поведение красавицы подсказывало Бруту, что если он не уедет сейчас вместе со всеми, а останется в поместье, то больше не увидит ее.
Сюда, на юг, весна пришла рано, и в лесу уже вовсю цвели деревья. Цезарь, конечно, уже давно ждал в предгорьях, в Аримине, и Брут понимал, что пора трогаться в путь. Совсем скоро он снова
Раб отпер тяжелые ворота и широко распахнул створки. Дорога из поместья вливалась в ту, которая вела в Рим.
— Вот и ты наконец-то! — воскликнула Клодия. — А я уже решила, что и попрощаться не успеешь!
Юлия вышла из дома и начала по очереди прощаться со всеми, принимая благодарности за гостеприимство, — ведь именно она считалась хозяйкой дома. Брут внимательно смотрел, как девушка разговаривает с Александрией. Обе улыбались, и ни малейшего напряжения между ними заметно не было. Потом Юлия совершенно естественно подошла к так притягивающему ее человеку. Они по-дружески обнялись и поцеловались. Однако на мгновение язык девушки своевольно коснулся губ мужчины, и тот замер от смущения. Ее дыхание несло вкус меда.
— Возвращайся, — шепнула она.
Брут быстро поднялся в седло, стараясь не встречаться взглядом с Александрией. Он знал, что подруга не сводит с него глаз, и, отчаянно покраснев, пытался сделать вид, что не произошло ничего особенного. Дети замахали руками, прощаясь, и процессия тронулась в обратный путь. Клодия снабдила каждого мешочком с провизией, и кое-кто из маленьких путников уже с любопытством развязывал тесемки. Брут окинул поместье прощальным взглядом. Он знал эти места с детства и хотел сохранить их в памяти. Ведь даже в самое трудное время, когда все в жизни искажалось и катилось по наклонной, неизменным оставалось что-то незыблемое, что поддерживало дух и дарило покой.
ГЛАВА 38
Жрец поднял золотую корону арвернов так, чтобы видели все воины. Она таинственно мерцала в свете факелов. В другой руке старец держал тяжелый золотой посох.
Как предписывал ритуал, жрец покрыл собственное тело длинными полосами земли и крови и в полумраке храма казался всего лишь тенью. Он стоял с открытой грудью, а намазанная белой глиной борода напоминала длинную сосульку, вздрагивающую при каждом слове.
— Старый царь умер, арверны. Тело его будет предано огню, хотя дела и имя сохранятся в нашей памяти и на наших устах до конца дней. Он был большим человеком, арверны. Его стада были тучны, а рука до смертного часа твердо сжимала меч. Семя его дало жизнь многим сыновьям, а многочисленные жены в горе рвут на себе волосы. Увы, мы не увидим его больше.
Жрец обвел глазами заполнивших храм соплеменников. Ночь выдалась печальной и тяжелой. Царь был его другом, больше двадцати лет прислушивался к советам. А когда старость и слабость начали одолевать, именно к нему пришел он за помощью. Кто из сыновей
Жрец взглянул в глаза Цингето, который стоял рядом с братьями на темном мраморном полу. У этого воина достанет силы воли и решимости, чтобы возглавить племя, но его буйный нрав известен всем. Еще в юности он убил на поединках троих, и старый жрец мечтал, чтобы прошло еще хотя бы несколько лет и молодой человек немного остепенился.
Однако слова должны были прозвучать, а потому старец вздохнул и заговорил снова:
— Кто из вас примет корону из моих рук? Кто заслужил право вести вперед племя арвернов?
Трое братьев переглянулись. Брай с улыбкой покачал головой.
— Это не для меня, — произнес он и отступил на шаг.
Цингето и Мадок сверлили друг друга тяжелым взглядом одинаковых голубых глаз. Тишина становилась давящей.
— Старший сын — я, — наконец произнес Мадок. Щеки его покрылись густым румянцем гнева и нетерпения.
— Это так, но ты не тот человек, который нам нужен сейчас, — тихо возразил Цингето. — Тот, кто наденет корону, должен готовиться к войне, в ином случае племя погибнет.
Мадок возмущенно покачал головой. Он был значительно выше брата, и при каждом удобном случае подчеркивал это преимущество. Сейчас он навис над Цингето, пытаясь унизить его.
— Ты видишь на наших землях вражеские отряды? Так покажи их мне. Скажи, где именно они стоят. — Слова звучали резко и презрительно, но Цингето слышал их не впервые.
— Враги идут. Сейчас они на севере, но совсем скоро вернутся сюда. Я встречался с их вождем. Совершенно ясно, что он не даст нам спокойно жить так, как мы привыкли. Его сборщики податей уже ограбили племя сенонов и продали в рабство тысячи людей. Они не нашли достаточно сил, чтобы остановить его, и теперь женщины рыдают в пустых, бесплодных полях. Ему необходимо противостоять, а ты не тот человек, который способен на это.
Мадок презрительно сощурился.
— Это всего лишь сеноны, брат. А мы, арверны, совсем другие. Мы сильны и смелы, так что если придет враг, сумеем сразить его.
— Неужели ты не способен заглянуть дальше? — резко возразил Цингето. — Ты слеп так же, как были слепы сеноны. Лишь я способен превратить арвернов в факел и осветить соседним племенам путь в ночи. Я поведу свой народ против этих римлян и заставлю их покинуть Галлию. Мы не можем больше жить и сражаться поодиночке.
— Но ты слишком испуган, братишка, чтобы быть царем. — Улыбка Мадока напоминала звериный оскал.
Цингето размахнулся и дал брату такую пощечину, что тот невольно отшатнулся.
— Я не позволю погубить свой народ. Если ты не подчинишься, я силой захвачу корону.
Мадок провел языком по разбитым, окровавленным губам. Глаза стали ледяными.
— Твой выбор, братишка. И огонь, и боги — свидетели. Пусть они и решают…
Братья посмотрели на жреца, и тот кивнул.
— Принесите железо. Огонь разрешит спор.
Старец обратился к богам с молитвой, чтобы они дали мужество тому из братьев, кто действительно сможет повести арвернов через мрак грядущего.