Полигон
Шрифт:
Воздух оказался холодный, густой и тяжелый, напоенный ощущением грозы и запахом гари. Я поежился. Совсем стемнело; площадь плохо освещена. И еще: странно, неестественно тихо. Какая-то нереальная тишина в огромном живом городе. Так бывает только в ужастиках перед внезапным появлением косматого монстра.
Я решительно зашагал через площадь, но вдруг остановился.
Где-то вдалеке возник звук. Он с трудом прорывался через густой, как смола, воздух, но я его услышал. Источник звука приближался. Не знаю почему, я вдруг
И обмер.
Он был почти такой, как всегда. Обычное трехэтажное модерновое здание, похожее на космическую станцию. Никаких лишних пяти этажей. В этой громадине было проделано несколько брешей непонятной войной, но то была первая и последняя странность.
Даже «Болеро» на время затихло. Как там говорила Скарлетт О'Хара? «Я подумаю об этом завтра. Если я буду думать сегодня, я сойду с ума». Мозг уже не мог анализировать, он просто принял констатацию.
Пока я переживал сумбур в душе и в голове, источник звука вылетел на площадь, и прятаться мне стало незачем.
Судя по силуэту, это была весьма битая жизнью, да еще и без глушителя, «Ока». Когда она с оглушительным ревом приблизилась, то показалась мне темно-синей; в машине, кроме водителя, был один пассажир.
Правую руку я положил на спину своего «узи», который будто бы даже посунулся ближе к хозяину. Предосторожность была излишней: водитель не остановился, напротив – наддал, кидая машину в рывок через площадь, видимо, чувствуя себя уязвимым на открытом месте.
Так гонит, словно его кто-то преследует, отстранение подумал я, провожая машину глазами. И почти не ошибся.
«Ока» почти домчалась до Проспекта Энергетиков, когда из проулка, из-за домов, раздались два почти синхронных хлопка: стреляли из ракетниц. С отвратительным свистящим звуком два заряда понеслись через площадь; один прошел перед машиной, второй ударил в капот. Машина вильнула, ее занесло, правые колеса угодили в канаву у самого тротуара, она подскочила и... тяжело и не сразу завалилась на левый бок.
Всю картину я видел очень отчетливо, так как произошло это аккурат между двумя дальними горевшими фонарями.
Пока я раздумывал, бежать на помощь или не стоит, послышался свист, и из того проулка, откуда стреляли из ракетниц, появилось несколько теней. Охотники завалили крупного зверя и теперь не спеша направлялись на осмотр.
Моя рука переместилась на рукоять автомата, а указательный палец лег на спусковой крючок. Меня они не видели, зато я их – неплохо, поскольку они вошли в световую зону. Я насчитал восемь человек.
«Болеро» в моей голове приблизилось к кульминации, вступили ударные.
Я медленно двинулся в сторону тусовки, по мере приближения оценивая боевую мощь отряда. Помимо двух ракетниц, имелось помповое ружье на плече толстяка
На меня не обращали внимания, поскольку я был довольно далеко; занимались извлечением попавших в силок пташек через свободную дверцу. Сначала вытащили водителя, повалили у машины и приставили пацана с винтовкой; потом занялись пассажиром, долго возились, и вдруг я услышал:
– Мужики, конец света! Тут телка!
Только этого не хватало, подумал я. Теперь-то уж точно не уйти...
Они засуетились, обступили машину плотнее.
– Чего возитесь?! – покрикивал толстяк.
– Упирается, сучка!.. – вскрик. – Ах, б.... кусается!
– Да ну вас, безрукие! Дайте я!
Водитель приподнялся, но мелкий замахнулся на него винтовкой. Вот тупица! Она же стреляет, это тебе не палка!
Я подошел достаточно близко, но все еще был в тени. Случайно отвлекшись, хозяин помпового ружья посмотрел в мою сторону и моментально взял меня на прицел.
«Болеро» в моей голове стихло.
– Эй, – позвал толстяк из-за прицела, – ты кто? Тебе чего, дедушка?
Этакая, однако, скотина! Какой я ему дедушка?!
Скулящую девицу наконец извлекли из машины, надавали по лицу (очевидно, чтобы не кусалась) и повалили рядом с водителем. Еще пять пар глаз оборотилось в мою сторону.
Я остановился на границе света и темноты.
– Добрый вечер, дорогие мои детишечки, – сказал я.
Сейчас я отчетливо видел, что старшему этой гопкомпании не исполнилось еще двадцати. Выглядели они жалко, и осознание этого наливало их звериной жестокостью.
Я сделал шаг вперед. Теперь на мне была кожаная шляпа, потертые сапоги до колен, трехдневная щетина и прищур холодных глаз на загорелом дочерна на безжалостном солнце прерий лице. Клинт Иствуд из вестерна Серджо Леоне. И музыка Эннио Морриконе.
– Будет лучше для всех, – сказал Клинт Иствуд голосом переводчика Гаврилова, – если вы отпустите этих несчастных. Тогда и вам я позволю уйти. Разумеется, без оружия.
Они заржали – громко, с удовольствием, от души.
– Ты из какой больнички, дедушка?! – заорал толстяк, опуская ружье. – Как тебя отпустили?! Топай к своей помойке, твои картонки совсем остыли, как ночевать в них будешь?!
Они все смотрели на меня и смеялись, широко открывая рты с гнилыми зубами или вообще без зубов. Девушка попыталась ползти в сторону, но мелкий ловко чиркнул в асфальт из пневматики в пяти сантиметрах от нее, и она застыла.
И эта музыка Морриконе – такая характерная, выразительная... У меня даже мурашки побежали.
Неужели Иствуд – суперпарень, ковбой, любимец женщин – это я? Хотя бы ненадолго...
Еще пара шагов вперед.
– Я не желаю вам зла, – сказал Клинт. – Давайте решим дело миром.